Глава 1 · Алиса

Запах больничного коридора в три часа ночи всегда одинаковый — смесь едкого хлора, дешевого кофе из автомата и того металлического привкуса страха, который источают люди, ожидающие плохих новостей. Но сегодня к этому букету добавляется запах гари и мокрого асфальта. За окнами приемного отделения бушует гроза, тяжелые капли бьют в стекла с такой силой, будто хотят ворваться внутрь, в стерильную белизну кафельных стен.

Я поправляю маску, чувствуя, как резинка нещадно натирает кожу за ушами. Моя смена длится уже четырнадцать часов. Глаза жжет от сухости, а спина превратилась в один сплошной очаг ноющей боли, но в нашем отделении жаловаться некому. Городская больница №4 никогда не спит. Особенно в такие ночи, когда криминальные районы решают свои споры с помощью свинца и пороха.

Я только что закончила зашивать рваную рану на бедре какого-то пьяного бедолаги, когда автоматические двери приемного покоя распахиваются с таким грохотом, что я невольно вздрагиваю. В стерильную зону врывается хаос.

— Хирурга! Срочно! Где этот чертов хирург⁈ — гремит голос, от которого вибрируют стекла в ординаторской.

В коридор влетает каталка, которую толкают двое мужчин в промокших до нитки черных плащах. Под их одеждой отчетливо угадываются очертания оружия, но здесь, в приемном покое, на это принято закрывать глаза, если хочешь дожить до утра. На каталке — человек. Вернее, то, что от него осталось. Огромное, неподвижное тело, залитое кровью настолько густо, что невозможно разобрать черты лица.

— Что здесь происходит? — я выхожу им навстречу, на ходу натягивая новые перчатки. — В операционную его! Немедленно!

— Он умирает, доктор. Сделай что-нибудь, или эта больница станет братской могилой, — один из мужчин хватает меня за локоть.

Его пальцы, холодные и скользкие от крови, сжимают мою руку так, что хрустят суставы.

— Уберите руки, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Если вы хотите, чтобы он жил, дайте мне работать.

Меня не пугают угрозы. Когда каждый день видишь смерть, живые люди с их криками кажутся лишь досадным шумом. Мы влетаем в операционную №3. Лампы вспыхивают слепящим, хирургическим светом, вырывая из темноты детали. Пациент — мужчина лет тридцати пяти. Даже в бессознательном состоянии он выглядит пугающе. Мощная шея, широкие плечи, татуировки, покрывающие руки до самых кистей. И раны. Многочисленные пулевые отверстия. Живот, плечо, бедро… но самое страшное здесь.

Я смотрю на мониторы. Давление падает катастрофически: сорок на двадцать. Пульс — нитевидный, рваный.

— Давление падает! Мы его теряем! — кричит анестезиолог Лена. — Алиса, у него тампонада! Сердце зажато кровью!

— Скальпель! — протягиваю руку, и холодная сталь мгновенно ложится в ладонь.

Времени на обкалывание и подготовку нет. Мы идем по протоколу экстренной торакотомии. Одним длинным, уверенным разрезом я вскрываю его грудную клетку по четвертому межреберью. Хруст ребер под расширителем — звук, к которому невозможно привыкнуть, но сейчас я его не слышу. Мир сузился до этого кровавого месива, которое мне нужно превратить в живой организм.

— Отсос! Быстрее! — командую я.

Крови так много, что она переливается через край разреза, пачкая мой халат и ботинки. Я погружаю руки внутрь, в это горячее, содрогающееся нутро. Перикард переполнен. Сердце Рóмана — я краем уха слышала, как его называли те люди в коридоре — едва сокращается, сдавленное собственной кровью.

Я вскрываю околосердечную сумку, и фонтан темной, венозной крови брызжет мне прямо на маску. Я не моргаю. Я запускаю пальцы глубже. Я буквально чувствую его сердце в своих ладонях. Оно огромное, тяжелое, оно бьется судорожно, из последних сил борясь за право существовать.

— Нашла пулю, — шепчу я, ощущая кончиками пальцев инородное тело.

Она застряла в стенке левого желудочка. Одно неверное движение — и он захлебнется кровью в ту же секунду. Я работаю на чистом адреналине. Моми пальцы, покрытые слоем талька и его крови, медленно исследуют поврежденную ткань. Мне нужно вытащить этот кусок свинца, одновременно зажимая рану.

— Зажим! — выкрикиваю я.

Я чувствую, как его жизнь буквально пульсирует под моими ладонями. Это странное, интимное чувство — копаться в самом центре чужого бытия. Я не знаю, кто такой этот Рóман. Судя по ранам и свите — преступник, убийца, монстр. Но здесь, под моими руками, он просто хрупкая белковая материя, которая молит о спасении.

— Есть, — я извлекаю деформированную пулю. Она со звоном падает в металлический лоток. — Кровь! Еще два пакета первой отрицательной! Быстрее!

— Остановка! — голос Лены звучит как удар хлыста. — На мониторе изолиния! Алиса, он ушел!

— Нет! Не сегодня! — я начинаю прямой массаж сердца.

Я сжимаю его сердце своими руками. Раз. Два. Три. Давай, Рóман, живи. Ты не можешь сдохнуть сейчас, когда я потратила на тебя столько сил. Мои плечи горят от напряжения, пот заливает глаза под очками, но я не останавливаюсь. Я буквально вкачиваю жизнь в его грудную клетку.

— Заряд двести! Разряд! — я отхожу, пока его тело выгибается дугой под действием тока.

Ничего. Только ровный, издевательский писк аппаратуры.

— Еще раз! Триста! Разряд!

Тело Рóмана снова подпрыгивает на столе. Я смотрю на его лицо. Без маски оно кажется странно спокойным. Резкие черты, густые брови, шрам на переносице. В нем есть какая-то темная, первобытная красота, которая проступает даже сквозь пелену смерти.

— Пошел ритм! — Лена выдыхает так громко, что я слышу это сквозь шум дождя. — Слабый, но пошел! Алиса, ты ведьма, ты его вернула.

Я чувствую, как дрожат мои колени. Но расслабляться нельзя — нужно шить. Я начинаю накладывать швы на миокард, работая тончайшей иглой. Каждое движение выверено до миллиметра. И в тот момент, когда я уже готовлюсь закрывать грудную клетку, происходит то, что не укладывается ни в один учебник по анестезиологии.

Мужчина, который должен быть в глубочайшем наркозе, чьи показатели едва вернулись к жизни, внезапно делает резкий, судорожный вдох. Его грудь вздымается под моими руками.

— Что за… — анестезиолог не успевает закончить фразу.

Его правая рука, свободная от капельницы, внезапно взлетает вверх. С поразительной, невероятной для умирающего силой, он хватает меня за запястье. Его пальцы, как каленые тиски, впиваются в мою кожу, разрывая тонкую латексную перчатку.

— Боже! — я вскрикиваю, дергаясь назад, но он держит мертвой хваткой.

Я смотрю на его лицо. Его глаза открыты. Зрачки расширены до предела, в них нет помутнения от лекарств. Там только яростный, черный огонь и осознанность, от которой у меня леденеет затылок. Он смотрит прямо на меня, сквозь хирургические очки, пронзая мою сущность своим взглядом.

Он притягивает мою руку ближе к своему лицу, игнорируя то, что из его вскрытой груди снова начинает хлестать кровь из-за дикого напряжения мышц. Мониторы сходят с ума, заливаясь тревожным писком, анестезиолог пытается вколоть релаксанты, но этот человек сильнее химии.

— Поклянись… — его голос звучит как хрип раненого зверя, клокочущий и нечеловеческий. — Поклянись, что не отдашь меня…

Я цепенею. В его взгляде — такая бездна власти и безумия, что воля парализуется мгновенно. Я чувствую, как под его пальцами хрустят мои кости, а латекс окончательно лопается, обнажая мою кожу, испачканную его же кровью.

— Клянусь! — выкрикиваю я от дикого испуга и боли. — Клянусь, я вас не отдам!

В ту же секунду его рука бессильно падает на операционный стол. Черный огонь в глазах гаснет, веки медленно закрываются, и он снова проваливается в тяжелое, мертвое забытье. Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои дрожащие пальцы и наливающиеся багровым следы на запястье. Глава моей жизни, которую я знала, только что закончилась под писк реанимационного оборудования.