Глава 2 · Ро́ман

Тьма не была пустой. Она была вязкой, тяжелой и пахла сырым железом. Я выплываю из этой бездны медленно, словно сквозь слой черного битума, и первое, что возвращается ко мне — это ощущение ее рук. Фантомное, сводящее с ума прикосновение тонких пальцев где-то там, внутри моей грудной клетки. Я все еще чувствую, как она касалась моего сердца. Ни одна женщина в мире не была так глубоко во мне, как эта девчонка со стальным скальпелем.

Я открываю глаза. Белый потолок бьет по зрачкам раскаленными иглами. Слишком ярко. Слишком стерильно. Писк монитора над ухом — ритмичный, назойливый — бесит меня больше, чем осознание того, что в меня всадили пять пуль. Я жив. Это единственное, что имеет значение. Я вырвал свою жизнь из лап костлявой старухи, но я сделал это не один.

В памяти вспыхивает ее лицо. Глаза за стеклами очков — испуганные, но решительные. Она пахла антисептиком и какой-то едва уловимой лавандой, которая пробивалась сквозь вонь моей собственной крови. Она клялась. Я заставил ее. Я помню хруст ее тонкого запястья в своем кулаке и тот первобытный ужас, который застыл в ее зрачках.

Я пытаюсь пошевелиться, и все тело мгновенно прошивает электрическим разрядом боли. Грудная клетка словно стянута колючей проволокой. Я опускаю взгляд — бинты, трубки, капельницы. Я прикован к этой койке, как зверь к позорному столбу.

— Ро́ман Борисович, вы очнулись? — ко мне подскакивает какая-то медсестра. Она что-то лепечет, пытается поправить подушку, но я лишь слегка веду подбородком, и она замирает.

Мой взгляд — это приговор. Даже в полумертвом состоянии я могу заставить их дрожать.

— Тигра сюда, — хриплю я. Голос звучит так, будто я глотал битое стекло.

Через две минуты дверь палаты распахивается. Входит Тигр. Мой цепной пес, мой лучший ликвидатор. Он выглядит помятым — видимо, эта ночь далась его парням нелегко.

— Ро́м, ты как? Мы уже думали… — он осекается, видя, как я смотрю на него.

— Кто она? — я не трачу время на приветствия. Боль в груди пульсирует в такт моему вопросу.

— Врач? — Тигр понимает мгновенно. — Серебрякова Алиса Сергеевна. Хирург-кардиолог. Работает здесь второй год. Чистая анкета, никаких связей с нашими.

— Мне не нужна анкета, — я делаю вдох, и каждое ребро протестует против этого действия. — Мне нужно все. Достань мне на нее полное досье. К вечеру.

— Ро́м, может, сначала…

— К вечеру, Тигр, — я чеканю слова, игнорируя вспышки боли. — Я хочу знать, с кем она спит, что она ест на завтрак и какую музыку слушает, когда думает, что ее никто не слышит. Мне нужно знать марку ее зубной пасты, адрес ее матери и цвет ее белья. Мне нужен ее график менструации, чтобы я знал, когда она становится особенно уязвимой. Я хочу знать о ней больше, чем знает она сама. Понял меня?

Тигр кивает. Он знает, что если у меня появляется цель, я не успокоюсь, пока не сожру ее целиком.

— Она спасла тебя, Ро́м. Парни говорят, она буквально сердце твое в руках держала.

— Именно, — я закрываю глаза, и губы невольно кривятся в подобии усмешки. — Она залезла ко мне внутрь. Она видела то, что не видел никто. Она коснулась того, что я не доверял никому.

Она думает, что просто выполнила свою работу. Она думает, что ее клятва — это всего лишь способ успокоить умирающего психа. Глупая девочка. Она еще не поняла, что в ту секунду, когда ее пальцы сжали мой миокард, она подписала себе контракт.

Я чувствую, как гнев и азарт вытесняют слабость. Она спасла мое тело? Что ж, это была ее лучшая и худшая ошибка. Теперь это тело принадлежит ей, но ее жизнь… ее жизнь теперь принадлежит мне. Я заберу ее по кусочкам. Я окружу ее так, что она будет дышать только моим именем. Я стану ее воздухом, ее кошмаром и ее единственным спасением.

Я снова чувствую то фантомное прикосновение. Ее кожа была такой нежной под моими окровавленными пальцами. Я сломаю ее стержень, я выжгу ее принципы. Она будет смотреть на меня так же, как в операционной — с ужасом и обожанием одновременно.

— Алиса… — шепчу я в пустой палате, когда Тигр уходит.

Это имя теперь на вкус как дорогое вино и свежая кровь. Она еще спит в своей квартире, не подозревая, что ее мир уже рухнул. Она еще думает, что она свободна. Она ошибается. Моя одержимость уже начала свой отсчет.

Я заберу ее жизнь. Всю, до последнего вздоха. Потому что никто не прикасается к моему сердцу безнаказанно.