Глава 3 · Алиса

Прошла ровно неделя с той кровавой ночи, которая теперь кажется мне то ли затянувшимся кошмаром, то ли бредом от хронического недосыпа. Семь дней я не живу, а существую, вздрагивая от каждого хлопка двери в больничном коридоре. Тот пациент, Ро́ман, выжил — вопреки всем медицинским прогнозам и законам здравого смысла. Его перевели из реанимации в закрытый бокс, охраняемый людьми, при виде которых даже наши суровые охранники на входе предпочитают смотреть в пол. Я не заходила к нему. Я передала его ведение завотделением, сославшись на стресс, и старалась обходить то крыло по самой широкой дуге. Но следы его пальцев на моем запястье до сих пор не сошли — они пожелтели, налились болезненной зеленью, напоминая о клятве, которую я выдохнула в полумраке операционной.

Сегодня у меня первый полноценный выходной. Я возвращаюсь домой, чувствуя себя выжатым лимоном. Ключ привычно поворачивается в замке — два оборота, мягкий щелчок. В прихожей пахнет моим привычным парфюмом и немного пылью. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, наконец-то выдыхая. Здесь мой мир. Здесь безопасно. Здесь нет запаха крови, писка мониторов и тяжелых взглядов криминальных авторитетов.

Я прохожу на кухню, чтобы поставить чайник, и замираю на пороге.

На столе стоит ваза с фруктами. Я точно помню, что оставляла в ней пару увядших яблок, которые собиралась выбросить. Теперь же она доверху наполнена идеально спелыми, глянцевыми плодами, от которых исходит приторно-сладкий аромат. Но пугает не это.

Я перевожу взгляд на полку с кулинарными книгами и пособиями по кардиохирургии. Я — перфекционист до мозга костей. Мои книги всегда стоят в строгом алфавитном порядке, корешок к корешку. Сейчас же они переставлены. «Атлас анатомии» теперь соседствует с томиком стихов Ахматовой, который я не открывала со школы. Кто-то касался их. Кто-то проводил пальцами по этим обложкам, намеренно нарушая мой выверенный годами порядок.

— Это просто паранойя, Алиса. Ты просто переутомилась, — шепчу я себе, чувствуя, как внутри нарастает липкий, холодный страх.

Я медленно иду в спальню, и каждый шаг дается мне с трудом, будто я иду по болоту. Дверь приоткрыта. Я распахиваю ее и чувствую, как воздух застревает в легких.

На моей аккуратно заправленной кровати лежит халат. Тот самый белый махровый халат, который я оставила в корзине для грязного белья перед уходом на смену. Он идеально выстиран, отпарен и разложен на покрывале так, словно его приготовили для меня. Он пахнет не моим порошком. От него исходит едва уловимый, тяжелый аромат дорогого табака и мужского парфюма — терпкий, древесный, удушающий.

Этот запах я узнаю из тысячи. Он был там, в операционной.

Я срываю халат с кровати, сминая его в руках, и из него выпадает маленькая записка. Короткая фраза, написанная размашистым, властным почерком: «Я всегда держу свои обещания, врач».

Трясущимися пальцами я набираю номер полиции. Я жду их сорок минут, забившись в угол дивана и сжимая в руках кухонный нож. Мне кажется, что из каждого угла на меня смотрят черные глаза Ро́мана. Когда в дверь наконец звонят, я едва не вскрикиваю.

Двое патрульных лениво проходят в комнату. Один из них, пухлый мужчина с засаленными усами, оглядывает мою идеально чистую квартиру и криво усмехается.

— Ну и где грабители, гражданка Серебрякова? Следов взлома нет. Замки целы. Вещи на месте, — он заглядывает в вазу с фруктами и без спроса берет крупную виноградину. — Фрукты вам принесли? Хорошие фрукты, дорогие. На что жалуемся?

— Вы не понимаете! — я почти кричу, показывая на книги и халат. — Кто-то был здесь! Они переставили мои вещи! Они постирали мою одежду! Это… это преследование! Это тот человек из больницы, Басаев!

Патрульные переглядываются, и второй, помоложе, откровенно прыскает в кулак.

— Басаев? Ро́ман Борисович? Девушка, вы телевизора пересмотрели? — старший полицейский вытирает пальцы о брюки. — Такой человек, если захочет, купит этот дом вместе с вами и нами. Зачем ему лезть к вам в квартиру, чтобы книжки переставлять? Может, у вас ухажер тайный объявился? Ключи у кого еще есть? У бывшего? У мамы?

— Ни у кого нет ключей! Я живу одна! — я чувствую, как по щекам текут слезы бессилия.

— Послушайте, доктор, — пухлый подходит ко мне почти вплотную, и я чувствую запах табака и пота. — У нас на районе три убийства за ночь и грабеж со взломом. А вы вызываете наряд, потому что вам халат постирали? Это не преступление, это сервис. Может, вам просто нужно попить успокоительное? Работа у вас нервная, мы понимаем. Но в следующий раз за ложный вызов штраф выпишем.

Они уходят, посмеиваясь и обсуждая мою «женскую истерию». Я слышу, как их шаги затихают в подъезде. Тишина квартиры теперь кажется мне не защитой, а западней.

Я смотрю на халат, брошенный на пол. Это не сервис. Это метка. Он показал мне, что мои стены для него — стекло. Что он может войти в мою святыню, коснуться моих личных вещей, почувствовать мой запах, пока я спасаю жизни других. Он не просто следит за мной. Он пометил территорию.

Я подхожу к зеркалу и вижу в нем свое отражение — бледная, с темными кругами под глазами и дрожащими губами. И в этот момент я понимаю: полиция мне не поможет. Никто не поможет. Клятва, которую я дала, была не просьбой о спасении. Это был договор о передаче прав собственности. И Ро́ман Басаев только что пришел за своим первым взносом.