Глава 4 · Ро́ман

Полумрак моего кабинета разрезает синее мерцание мониторов. Это мой личный храм, мой командный пункт, откуда я управляю жизнями, даже не вставая из-за стола. Боль в груди все еще напоминает о себе тягучим, ноющим чувством, но она лишь подстегивает мою жажду контроля. Я сижу в глубоком кожаном кресле, прижимая к губам стакан с ледяным виски, и не отрываю взгляда от центрального экрана.

На нем — Алиса. Мой маленький, храбрый доктор. Мой ангел со скальпелем.

Камеры, которые мои люди установили в ее квартире и рабочем кабинете, работают идеально. Картинка сверхчеткая. Я вижу, как она ходит по своей гостиной, как нервно поправляет прядь волос, как замирает у полки с книгами, которую я велел немного «подправить». Она напугана. Я чувствую этот страх через экран, я впитываю его, как наркотик. Ее движения стали резкими, дергаными, она постоянно оглядывается на окна, хотя живет достаточно высоко. Глупая девочка. Она ищет меня на улице, не подозревая, что я уже здесь, внутри ее личного пространства. Я смотрю, как она пьет воду, как горло ее судорожно сжимается, и представляю, как мои пальцы обхватывают это тонкое горлышко. Только на этот раз не для того, чтобы напугать, а чтобы заставить ее полностью подчиниться моей воле.

Вибрация телефона на столе заставляет меня отвлечься. На экране высвечивается номер Тигра. Я принимаю вызов, не отводя глаз от Алисы. На мониторе она как раз садится на диван, обхватив колени руками. Такая хрупкая. Такая беззащитная перед тем, что сейчас произойдет.

— Слушаю, — коротко бросаю я в трубку.

— Ро́ман Борисович, отчет по объекту «Жених», — голос Тигра звучит буднично, как будто он докладывает о закупке щебня. — Все прошло по плану. Трасса М-4, тридцать второй километр. Грузовик не справился с управлением на мокром покрытии. Лобовое. Парня вырезали из салона сорок минут.

Я делаю глоток виски. Холодная жидкость обжигает горло.

— Итог? — сухо спрашиваю я.

— Живой. Но ходить не будет. Множественные переломы позвоночника, разрыв спинного мозга. Врачи говорят — полный паралич тела и разума. Офощ до конца своих дней. Чистый несчастный случай, экспертиза подтвердит неисправность тормозов у фуры.

— Хорошо, — я отключаю вызов.

В моей душе нет ни грамма жалости. Этот сопляк, этот никчемный терапевт из ее же больницы, был мусором под моими ногами. Он смел касаться ее рук, смел целовать ее губы, смел строить планы на будущее с женщиной, которая спасла мою жизнь. Он был лишним элементом в уравнении, где есть только я и Алиса. Теперь он не конкурент. Теперь он просто кусок мяса, который будет напоминать ей о том, как хрупка человеческая жизнь.

Я снова сосредотачиваюсь на мониторе. Картинка сменяется — теперь это камера в ее ординаторской. Алиса зашла туда пять минут назад. Она переодевается в белый халат, ее движения механические, безжизненные. Она еще не знает.

В дверь ее кабинета заходит заведующий отделением. Камера передает только изображение, звука нет, но мне он и не нужен. Я умею читать по лицам. Старик выглядит подавленным, он медленно подходит к ней, кладет руку на ее плечо.

Я подаюсь вперед, впиваясь пальцами в подлокотники кресла. Вот оно.

Алиса замирает. Она смотрит на заведующего, ее глаза расширяются. Я вижу, как она задает какой-то вопрос, как шевелятся ее бледные губы. Старик что-то говорит, качает головой. И в этот момент ее лицо искажается.

Это не просто гримаса, это квинтэссенция боли. Она отшатывается от него, ее рука взлетает к губам, пытаясь заглушить беззвучный крик. Она медленно оседает на пол, ее ноги подкашиваются, и она буквально рушится на колени прямо посреди кабинета. Заведующий пытается ее подхватить, но она отталкивает его, ее тело содрогается в рыданиях.

Я смотрю на это зрелище с каким-то извращенным восторгом. Она разрывается от боли. Она ломается у меня на глазах. Ее плечи мелко дрожат, она бьет кулаком по кафелю, ее лицо залито слезами. Без звука это выглядит еще более жутко — немое кино о крушении целого мира.

Я чувствую, как в паху начинает пульсировать кровь. Это власть. Абсолютная, божественная власть над другим человеком. Я лишил ее опоры, я вырвал из ее сердца этого щенка, и теперь в этом сердце осталась только зияющая рана. Рана, которую зашить смогу только я.

Она плачет, уткнувшись лицом в ладони, ее тонкие пальцы запутываются в волосах. Я хочу протянуть руку сквозь экран, коснуться ее, сказать, что это только начало. Я хочу, чтобы она выстрадала все свое прошлое, чтобы к тому моменту, когда я приду за ней, в ней не осталось ничего, кроме потребности в моей защите.

— Плачь, моя маленькая, — шепчу я, прислоняясь лбом к холодному стеклу монитора. — Смывай его из своей памяти. Теперь тебе не о ком заботиться, кроме меня. Теперь ты будешь лечить только меня.

На экране она поднимает голову, ее взгляд расфокусирован, она смотрит прямо в объектив камеры, спрятанной в датчике пожарной сигнализации, но не видит его. Она смотрит в пустоту. Она раздавлена. Она уничтожена.

Я выключаю мониторы. Тьма кабинета снова становится абсолютной. Я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Перед глазами все еще стоит ее лицо, искаженное горем. Она спасла мое тело, вытащив пулю. Теперь я заберу ее жизнь, вытащив из нее всех, кто ей дорог. Это честный обмен.

Она думает, что этот несчастный случай — злой рок. Она скоро поймет, что ее единственный рок — это я. И от этого рока нет спасения, нет обезболивающего, нет операции, которая могла бы его вырезать.

Я заставлю ее полюбить этот страх. Я заставлю ее искать моего присутствия, как единственного лекарства от той боли, которую я сам ей причинил. Ее жизнь теперь принадлежит мне целиком — до последнего вздоха, до последней слезинки, которую я соберу с ее щеки.

Одержимость — это не болезнь. Это форма владения. И Алиса Серебрякова — моя самая ценная собственность.