Глава 30 · Ро́ман

Ночь в нашем доме на побережье прозрачная и тихая, как затишье перед вечностью. Я стою в дверном проеме спальни, растворяясь в тенях, и просто смотрю. Это стало моим ритуалом, моей высшей формой молитвы и безумия — наблюдать за тем, как дышит то, что принадлежит мне. Воздух здесь пропитан запахом лаванды, детской присыпки и той едва уловимой сладостью, которую источает кожа Алисы, когда она согрета сном.

Я оставил ту грязь, которую называл своей жизнью, там, в пепле сгоревшего особняка. Я сжег свои корабли, свои счета, свои кровавые списки, но я не смог сжечь то, что сидит у меня под ребрами. Моя одержимость не исчезла — она мутировала, пустила корни глубже, оплетая каждый мой нерв. Если раньше я был ее палачом, то теперь я стал ее миром.

На широкой кровати, запутавшись в белоснежных простынях, спит Алиса. Ее волосы рассыпаны по подушке, одна рука закинута над головой, обнажая изгиб шеи и черные буквы «Р. Б.», которые все так же ярко горят на ее бледной коже. Мое клеймо. Моя печать. Рядом с ней, в маленькой плетеной колыбели, придвинутой вплотную к кровати, спит Майя. Мое продолжение. Крошечная копия того хаоса и той нежности, что я ношу в себе.

Я медленно подхожу к кровати. Половицы не скрипят — в этом доме все сделано по моему заказу, идеально и бесшумно. Я сажусь на край матраса, чувствуя, как он слегка прогибается под моим весом. Алиса не просыпается, но ее дыхание на секунду сбивается, словно она даже во сне чувствует мое присутствие.

Я — ее Бог. Я тот, кто дарует ей эту тишину, этот легальный статус, эту клинику, где она спасает людей. Я создал для нее рай на костях своего прошлого. Без меня ее мир рухнет, рассыплется в пыль, потому что только я знаю, как держать призраков на расстоянии. Но в то же время я — ее Тюремщик. Золотая клетка стала шире, стены теперь украшены картинами, а не камерами, но цепь никуда не делась. Я знаю каждое ее движение. Я знаю, о чем она думает, когда смотрит на море. Я не пускаю ее дальше дозволенного, потому что мир за пределами моего контроля — это опасность, которую я не допущу.

Я протягиваю руку и кончиками пальцев касаюсь щеки Майи. Она такая хрупкая, такая невероятно чистая. В ней нет моей жестокости, только свет Алисы. Я люблю ее той же больной, всепоглощающей любовью, что и ее мать. Это страшно — осознавать, что теперь у меня два сердца вне груди. Два повода снова стать монстром, если кто-то посмеет коснуться их пальцем.

Алиса открывает глаза. В них нет испуга — только сонное, глубокое признание. Она видит меня в темноте, видит мои глаза, которые никогда не смыкаются до конца. Она протягивает руку и накрывает мою ладонь своей.

— Ро́ман… — шепчет она. — Ты снова не спишь.

— Я смотрю на свое богатство, — мой голос звучит как шелест прибоя, низко и хрипло.

Она притягивает мою руку к своим губам, целуя костяшки, которые когда-то ломали кости ее врагам. Она знает все. Она видела меня дьяволом, видела меня умирающим, видела меня рыдающим у ее ног. И она все еще здесь. Она выбрала свою клетку. Она выбрала меня.

Я наклоняюсь и целую ее в лоб, а затем в губы — долго, собственнически, вдыхая ее жизнь. В этом поцелуе — все мое искупление и все мое проклятие. Я никогда не стану «нормальным». Я навсегда останусь тем, кто держит ее за горло, даже когда просто гладит по волосам. Но в этом доме, в этой тихой европейской ночи, это и есть наша любовь. Грязная в своем прошлом, безумная в своем настоящем и вечная в своем будущем.

Я укладываюсь рядом, не снимая футболки, скрывающей шрам над сердцем. Я обнимаю их обеих — свою женщину и свою дочь, заключая их в кольцо своих рук. Я их щит. Я их тюрьма. Я их Ро́ман Басаев. И пока я дышу, ни одна тень не посмеет переступить этот порог.

Мы — призраки, нашедшие свой рай. И я буду вечно охранять его врата.