Глава 29 · Алиса

Солнечный свет в этом маленьком европейском городке совсем другой — он мягкий, золотистый и пахнет не порохом, а морской солью и свежевыпеченным хлебом. Я поправляю белый халат, на бейджике которого значится чужое имя, ставшее моим вторым «я». Здесь я просто доктор Элена, хирург в местной клинике, женщина, чье прошлое надежно погребено под пеплом сожженного особняка на другом конце континента. Год прошел с той ночи, когда мы стали призраками, и каждый день этого года я учусь дышать полной грудью, не ожидая удара в спину.

Я заканчиваю смену и выхожу на крыльцо клиники. У ворот, как и всегда, замер черный седан. Ро́ман никогда не нарушает это правило: он — моя тень, мой негласный телохранитель, человек, который все так же не спускает с меня глаз, даже если теперь он делает это из окна своего легального офиса. Он больше не отдает приказы о ликвидациях; теперь он управляет логистической компанией, и его руки пахнут не кровью, а типографской краской документов и дорогим кофе. Но я знаю — под идеально скроенным пиджаком все так же скрываются шрамы и буквы моего имени над его сердцем.

Он выходит из машины, и мое сердце, как и в первый день, делает предательский скачок. Он стал спокойнее. В его походке больше нет той хищной готовности к прыжку, хотя тяжелый взгляд по-прежнему заставляет случайных прохожих ускорять шаг.

— Ты задержалась на десять минут, — произносит он, подходя ближе. В его голосе нет злости, только привычная, почти физическая потребность контролировать пространство вокруг меня.

— Сложный случай, Ром, — я улыбаюсь и касаюсь его руки. — Ты же знаешь, я не могу просто уйти.

Он перехватывает мою ладонь, прижимает ее к своим губам. Это прикосновение — наше тайное соглашение. Мы оба помним грязь, подвалы и боль, но здесь, под сенью оливковых деревьев, это кажется страшным сном.

Мы едем домой — в наш дом, который больше не является крепостью. На заднем сиденье в детском кресле посапывает Майя. Наша дочь. Наше живое чудо, родившееся вопреки всей тьме, что пыталась нас поглотить. Ей всего три месяца, но у нее уже его волевой подбородок и мои глаза. Появление Майи изменило Ро́мана так, как не смогли изменить пули. Я видела, как этот человек, вырывавший сердца, трясущимися руками впервые взял ее на руки. Я видела, как он часами сидит у ее кроватки, просто слушая ее дыхание, словно это самая важная симфония в мире.

Дома Ро́ман сам берет ее на руки. Это зрелище до сих пор вызывает у меня ком в горле: огромный, пугающий мужчина бережно прижимает к своей широкой груди крошечный сверток. Майя просыпается и тянет ручонку к его лицу, хватая за нос. Ро́ман не морщится, он тихо смеется — звук, который год назад я сочла бы невозможным.

— Она проголодалась, — говорит он, передавая мне дочь. В его глазах — такая глубина нежности и обожания, что мне становится трудно дышать.

Он стал мягче, но его одержимость мной никуда не исчезла — она просто трансформировалась. Теперь это не клетка, а кокон. Он все так же проверяет мои звонки, он знает расписание каждой моей операции, и я знаю, что за углом клиники всегда дежурит Тигр, который тоже нашел здесь свой покой, став начальником службы безопасности «легального бизнесмена».

Вечером, когда Майя засыпает, мы выходим на террасу. Ро́ман обнимает меня сзади, его руки ложатся на мой живот, который теперь снова плоский, но хранит память о чуде. Я откидываю голову ему на плечо.

— Ты не жалеешь? — шепчу я, глядя на огни города внизу. — Обо всем, что ты оставил там?

Он разворачивает меня к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. Его пальцы нежно очерчивают контур моей челюсти, спускаясь к татуировке на ключице, которую я больше не прячу.

— Я оставил там только свою смерть, Алиса, — его голос звучит низко и уверенно. — Все, что мне нужно для жизни, сейчас стоит передо мной. И спит в соседней комнате.

Я прижимаюсь к нему, вдыхая его запах — теперь это запах дома, тепла и безопасности. Мы все еще те же люди, мы все еще несем в себе тьму нашего прошлого, но здесь, в этом маленьком уголке Европы, мы наконец-то обрели право быть просто живыми. Я смотрю на него и понимаю: наш ад закончился. Начинается наша жизнь. Грязная, сложная, отмеченная шрамами, но бесконечно ценная.

Ро́ман наклоняется и целует меня — долго, властно и с тем безграничным признанием нашей общей зависимости, которое теперь стало нашей силой. Мы призраки, которые наконец-то обрели плоть и кровь. Мы дома.