Глава 54

Первое время я никого не хотела видеть…

Закрылась в квартире, наслаждаясь тишиной, где нет противного голоса Давида, нет пристального взгляда Степана, его ручной охраны и тревоги в глазах Настасьи.

Предчувствие, что мне нужно замереть, остановить время и не двигаться – душило. Казалась себе сосудом, расплескивающим всю силу при каждом взрыве на минном поле, по которому я шла.

Терпела, старалась быть сильной, чтобы никто не подумал, что меня можно сломить. И за себя, и за Петра билась, стойко вынося все эти пытливые взгляды, полные снисхождения и упрека.

Я оказалась в чужой враждебной среде, где место тебе дается по рождению, либо путем неоспоримого профессионализма, подкрепленного жестокостью, ну или кровью…

Чем протаранил себе путь Ястреб, думать не хотелось совершенно. Но одно знала точно, здесь я чужак…

Но сейчас я была обессилена, оттого и из дома не выходила, только бы не показать эту растерянность.

Ястребом кружила вокруг круглого стола, в центре которого лежал запечатанный конверт с результатом моих анализов. Степан привез его через два часа, молча передал в руки, заверив, что не вскрывал.

И почему у меня ощущение, что можно и не смотреть? Почему мне кажется, что я и без медицинских терминов всё знаю?

Содрала с себя рубашку Ястреба, разворачиваясь лицом к зеркалу. Собственное отражение пугало: блеклые глаза, серый цвет лица, впалые щеки и яркая худощавость тела, которая никогда не была мне свойственна. От моих форм не осталось и следа! Стала похожа на подростка с угловатыми плечиками, тонкой лебяжьей шейкой и испуганным взглядом.

Уложила руки на живот, прижала, и вдруг тооооненькая струйка тепла прошла сквозь ладони. И так спокойно стало, мышцы расслабились, сердце успокоилось, а мысли перестали хаотично биться под черепной коробкой. И так все просто стало…

Развернулась и вскрыла конверт. Буквы плясали, размывались в застывших слезах, но даже это не могло помешать рассмотреть диагноз. Беременность…

… Впервые за три дня серость тяжелого неба, промозглость дождя и тяжесть туч ушли, открывая прозрачную лазурь. Солнце заискивающе проникало в квартиру, откровенно извиняясь за свою затянувшуюся депрессию. А мне это даже на руку было, ведь грустить, тосковать и радоваться одновременно проще под монотонный скулёж ветра и дождя, чем вопреки яркому солнцу.

Прошло почти две недели с того момента, как я узнала, что уже не одна. И мне есть для кого держаться из последних сил.

Вот только быть поистине счастливой не давал мне тот факт, что Петра не было рядом. Раз до сих пор не было вестей от Ярослава, значит, Ястреб не закончил свою партию. Понимала, что за моей спиной что-то происходит… Но меня это не касалось. Петр доверил мне белую сторону своей жизни, свой бизнес, а в остальное он никогда не впустит меня. Никогда.

Когда становилось тяжко, я перечитывала редкие сообщения от Петра, пыталась воспроизвести его голос, вспомнить касание рук, ощутить порывистое дыхание раненого зверя…

Убеждала себя, что все это временно, что скоро всё непременно закончится, и мне не придётся хранить в тайне свой секрет. Своего малыша, крошечное сердечко которого уже бьется во мне.

Я не хотела рассказывать о беременности никому, пока не увижу мужа. Только он сможет защитить нас… Только он.

Степан опекал меня с удвоенной силой, и если бы не его вопрошающий взгляд, то я бы подумала, что он наврал, что вскрыл конверт ещё в клинике, лишив меня права первой узнать о своем положении.

Но Зайцев был очень натурально взволнован, постоянно заглядывал в глаза, пытаясь прочитать мои мысли. А по тому, что его попытки не прекращались, а только учащались, можно было сделать вывод, что скрываться у меня получалось совсем неплохо.

Нужно было признать, что ход Зайцева был гениален. Только благодаря этому молчаливому здоровяку я могу спокойно дышать, не боясь удара в спину.

Мы знали, что Ермолов всё же засунул нос в мои анализы, долго смеялись, просматривая камеры наблюдения клиники, в которой я лежала, и даже на повтор ставили момент его смертельной бледности и тяжелый выдох облегчения.

Анализ крови, взятый у Настасьи, дал нам время для манёвра. Давид успокоился, что я не беременна, да и то, что Пётр в тюрьме, и все визиты к нему запрещены, иллюзорно делало его фаворитом в этой глупой гонке за наследством. Вот только важность этих денег была только для Давида, а Ястреб скорее действовал с целью сдерживания своего полоумного братца. Пусть спит спокойно дяденька…

Ходила в офис, делала ставшую привычной работу, проводила совещания, уже не согласовывая каждое сказанное слово с Настасьей и Степаном. Сотрудники окончательно свыклись с моим присутствием в кабинете Петра, они уже не шарахались от меня, как от чужака пришлого, и даже Давид перестал вваливаться без предупреждения. Да он совсем с горизонта исчез, очевидно, найдя для себя более важное дело.

– Арина Дамировна, прошу прощения, но для вас доставка, – в кабинет постучала секретарь, внося букет цветов. Но ей достаточно было одного моего взгляда, чтобы попутно оставить корзину в пороге. Она вытащила из плотной шапки алых роз конверт и положила его на стол. – Вам заказать ужин в офис?

– Нет, спасибо. Я уже собираюсь домой. Зина, вы не могли бы подготовить для меня список дел на понедельник? – машинально вскрыла обычный белый конверт, откуда выпал засушенный бутон розы с прикрепленной к нему открыткой.

«Арина Дамировна, с радостью сообщаем вам, что в следующую субботу вы приглашены на бракосочетание Ермолова Давида Даниловича и Машковой Сусанны Арамовны…»

Меня сначала взяла оторопь, а после в горле защекотало… Да так, что выносить это было просто невозможно. Я расхохоталась в голос, падая в кресло.

– Эх, чертяка…

В кабинет влетел Зайцев, он держал руку на кобуре, осматривая кабинет. А когда понял, что я просто смеюсь, раздраженно забрал пригласительный.

– Придурок… – это был тот редкий момент, когда Степа позволил себе эмоциональный окрас своего отношения к Давиду. – Блин, даже думать не хочется, чем этот дядька занимается, чтобы утереть нос брату.

– Спасибо, Зина. И убери цветы. У меня аллергия на розы.

Как только секретарь ушла, я указала Степану на кресло напротив, потому как этот разговор просто обязан был состояться.

– Я правильно понимаю, то, что Пётр в тюрьме, а Ярослав до сих пор официально является без вести пропавшим – признак того, что Ермолов заранее знал условия наследования денег своего отца? Он одним ударом снял с дистанции своих братьев, чтобы спокойно жениться, заделать наследника и получить фору во времени?

– У меня не было возможности обсудить это с Петром Даниловичем, – Зайцев растер лицо, на миг позволяя себе свободу. Казалось, он переживает из-за отсутствия начальника не меньше, чем я. – Ваш визит к Петру был последним послаблением, а потом закрутили гайки так, что мне уже кажется, в столичном СИЗО договориться было бы куда проще.

Во всей этой истории меня смущало только одно: знал ли Ястреб об условиях наследства на момент нашей близости или нет? Все случившееся с нами было порывом, моей провокацией. Меня никто не принуждал, не угрожал, я сама отдала своему мужу то, что должно ему принадлежать. Но вот сомнение все равно зудело где-то под сердцем.

– Знает, – дернул плечами Степан, шумно выдыхая.

А меня будто в солнечное сплетение ударили… Он знал? Он всё знал? Поэтому и был так спокоен? Он не стал сопротивляться, когда я не дала ему разорвать ту нашу связь. Приняла его семя как знак доверия, но выходит…

– Был в курсе, – прошептала, роняя голову на изголовье кресла, до сих пор хранящее запах моего мужа. Неужели он все это сделал специально?

– Вы сами отвезли ему копию завещания. В тот, последний визит, – добавил Зайцев, поднимаясь с кресла. Он нахмурился, внимательно всматриваясь в мое вспыхнувшее румянцем лицо, будто мысли считывал. И даже позволил себе поджать губы в осуждающей ухмылке. Был недоволен, что могу себе позволить думать плохо о Петре. А что мне остаётся делать?

Все мои мысли превратились в подрагивающий экран воспоминаний. Обрывки разговоров, картинки секса, хрип голоса… И тот свёрнутый листок бумаги, который я отдала ему перед тем, как уйти.

Чёрт… Но ведь он прочитал его после секса! Я самолично отдала ему этот документ. А ему было все равно, не было ни намека на ликование или раздражение. Пётр спалил ту бумажку в тарелке, словно это был какой-то незначительный пустяк. Этакая глупость…

– Стёп, ты всё знаешь, да? – с сердца будто камень свалился… Оно снова затрепыхалось, впуская в себя облегчение и на миг покрывшуюся изморозью любовь. Он ничего не знал, малыш… Ты – наше чудо. Папа ничего не знал…

– Вы о чем, Арина Дамировна? – Зайцев нарочно не смотрел в глаза, но я его уже порядком изучила, поэтому от меня не укрылось и напряжение в его теле, и легкая нервозность в движениях.

– Не надо, Стёп. Если Пётр доверяет тебе, то и у меня нет оснований сомневаться в твоей преданности.

– Не знаю, но догадываюсь. У меня нет фактов, но и по чину мне этого не положено. Поэтому приходится отрабатывать любой вариант развития событий.

– Хорошо. Мне нужно знать сроки. Я не могу пойти в клинику, не могу пройти обследование. И это убивает меня, понимаешь? Каждый день превращается в пытку. А если нашему… – я запнулась, боясь произнести это слово вслух, будто у этих стен тоже были уши. Но Зайцев облегчил мои муки, кивнул, дав понять, что прекрасно понял причину моего беспокойства.

Я даже не знала срок, не была на УЗИ! У меня на руках лишь анализ крови, сделанный на чужое имя. А если это ошибка? Злая шутка раззявы-лаборанта?

– Чего ждёт Петр? Почему он добровольно сидит в тюрьме? Почему не вернулся Ярослав? Почему всё это так затянулось?

– Мы знаем, что за всем этим стоят Давид и его напарники, но нет доказательств. Если Пётр выйдет сейчас, то и он, и Ярослав снова окажутся под прицелом. Его уже подстрелили один раз, врачи сказали, что он в рубашке родился, но боюсь, второго шанса у нас не будет. Нам нужны факты, нужны доказательства связи Давида и вашего дяди. Понимаете?

– Дяди Андрея? – всхлипнула я, вскакивая с кресла.

– Да. Они все повязаны, но пока прямых доказательств нет.

– Если нет доказательств, то тут может помочь только провокация…