Глава 41

После обеда я сходила в приготовленную для меня комнату, приняла душ, переоделась и тихонечко зашла в палату, где находился Иван. Капельницы убрали, пропала бледность с лица, казалось, что он просто спал. Саня сидел возле стены на полу и, прикрыв глаза, дремал, а папа молча стоял рядом с кроватью моего мужа, держа его за руку.

— Как он? — чуть слышно спрашиваю, подходя к кровати любимого.

Тяжело видеть его в таком состоянии, слёзы на глазах наворачиваются. Но я не позволяю себе идти на поводу эмоций, вдруг он очнётся и уведёт меня в слезах. Не хочу его расстраивать.

— Уже лучше, скоро очнётся, на него препараты долго не действуют, а вводить ещё — уже перебор, да и не стоит. — Отец опять посмотрел на Ивана, слегка сжимая его руку.

— Может, Сашку разбудить? Пусть в свободной палате поспит нормально?

Отец мельком посмотрел на парня и лишь усмехнулся, качая головой:

— Не уйдёт, даже пытаться не стоит, такое уже было… пять лет назад. Тогда даже угрозы Егора не подействовали, Сашку словно проклеили к Ивану. Думали, что, получив в глаз от своего друга, образумится, но нет, продолжал сидеть рядом, как верный пёс, пока тот в норму не пришёл. Я смотрю, ты не удивилась, когда я сказал, что такое уже было. Знаешь что-то о том случае и особенностях Ивана? — Кивнула. — Понятно… — Отец тяжко вздохнул и вновь посмотрел на Ваню. — На его долю столько дерьма выпало, а он никогда не жаловался, принял смиренно судьбу. Если бы знала, как сильно он страдал вдали от тебя… Его любовь за гранью понимания, он буквально умирал без тебя. Наблюдать за этим было невыносимо. Знаешь, почему?

— Думаю, что ты к нему относился не просто как сыну друга детства жены. Он значил для тебя нечто большее…

— Верно, намного больше. Это же я его биологического отца убил и не жалею об этом… Ты опять не удивлена. — Покачал папа головой, улыбаясь. — Даже спрашивать не буду, откуда узнала — неважно уже. Так вот, в тот день я покаялся, что стану для него чем-то вроде ангела-хранителя. — Отец опять усмехнулся, только горькая улыбка у него вышла. — А в итоге стал тем, кто причинил ему страдание. И не только ему, но и родной дочери.

— Пап, ты о чём?

Его слова были как звук разоравшейся рядом мины. Они не только на миг оглушили, но и ранили сердце. Как же это возможно? Мой папа не мог починить нам с Ваней боль.

— Ты же знаешь, что если я за что-то берусь, то делаю это основательно. Так и тут было. Я узнал о том, что Ивана ещё в утробе матери изменили. Стал копать дальше, обнаружил других пострадавших от этого преступного эксперимента. Результаты были удручающие — мало кто выживал, а кому удавалась вырваться из лап смерти, сходили с ума. Были и те, кто в припадке ярости убивали — без разницы кого, бывало и близкие люди становились их жертвами. Представь мой шок, когда я понял, что Иван на тебе зациклился? И это было непросто влечение, тогда я думал, что это нечто тёмное. Ошибался. А потом и у тебя проснулись к нему чувства. Я переживал за него, но за тебя боялся больше. Ты же моя звёздочка, и я уже один раз чуть не потерял тебя. А тут такое… И в то же время чутьё подсказывало, что он лучше себе руку отгрызёт, чем причинит тебе боль. И всё же я надеялся, что твоя влюблённость пройдёт. Поэтому пустил через определённых людей слух, что Ваня с прислугой шашни водит и не пропускает ни одной юбки. Нет, у него, конечно, были женщины, но всё было совсем не так. Тебе было четырнадцать, когда он понял, что никто ему не нужен, кроме тебя. С того момента не одной бабы — как держался с его-то бушующими эмоциями, до сих пор для меня загадка. Так вот, когда он сорвался и поцеловал тебя, сам пришёл ко мне. Тогда он ничего о себе не знал, а я испугался за тебя до чёртиков. Ты же ещё подростком была, а он едва мог сдерживать себя — я видел, как Ивана ломало. Ну я и вылил ему почти всю правду на голову, думал, хоть это приведёт его в чувства. А он ни в какую, люблю, говорил, готов сдерживать себя, пока ты не вырастешь. Тогда я ему другой аргумент: мол, ты детей не сможешь ей дать, неизвестно, что от тебя родится. А он, знаешь, что ответил? — спрашивает отец глухим голосом, а я ничего сказать в ответ не могла, предательский ком застрял в горле, лишь головой покачала. — Сказал, что готов стерилизовать себя, лишь бы быть с тобой. И дать тебе самой сделать выбор: хочешь ты жить с таким человеком или нет. Он бы принял любой вариант, главное, чтобы ты была счастлива. Ну тогда я добил его, сказав, что он опасен, а у тебя лишь детская влюблённость. А под конец добавил: если любишь, то докажи, сделай так, чтобы забыла, возненавидела. Дай ей шанс быть счастливой и встретить свою любовь. Видела бы ты его глаза в тот момент — из них словно ушла жизнь. Да что там, с того момента он прекратил жить, стал словно пустая оболочка. А когда тебя отталкивал, с ума сходил от боли. А потом ты финт выкинула с поступлением в Рязанское. Он чуть умом не тронулся, разнёс всю мебель в квартире, крича: «Я ничего не могу предложить, ничего!». Я никогда таким беспомощным себя не чувствовал, жалко вас, я ведь уже понял, что Иван любовь всей твоей жизни. Но и опасность, как дамоклов меч, висел над твоей головой. Я знаю, дочка, что мне нет прощения… Но я должен был тебе всё рассказать — так правильно.

Сложно описать моё состояние: горечь, боль, разочарование от того, что родной человек, которому я безгранично доверяла, поступил с нами так жестоко. И в то же время я его понимала… Да, мне больно, но я, чёрт возьми, понимала его мотивы.

— Дядя Глеб, — раздался голос Сашки, — справедливости ради нужно добавить, что именно вы спасли жизнь Ивану пять лет назад, когда, не слушая никого, принялись землю носом рыть, ища его. Нашли же, подняли все связи и доставили истерзанного пытками на родину. Так что если бы не ваша чуйка, то Вани уже не было бы в живых. Как вариант, что он не попал бы под раздачу, отметите. По-любому бы Ивана нашли, вернее, его и не выпускали из вида. Более того, его спасло то, что он уже научился пользоваться своими преимуществами. И ещё в вашу защиту хочу добавить, что именно вы нашли средство, чтобы Иван стал более-менее нормальный, а не канул в пучине безумия, как многие подобные ему. Всё, адвокат умолкает, вам слово судья, — и Сашка переводит сосредоточенный взгляд на меня.

Я посмотрела на папу — плохо ему. Бедный, он тоже всё это время жил как в аду, груз вины не давал ему спать спокойно. Да и не могу я его ненавидеть, это же мой папочка. Да, жестоко он поступил, но мы не знаем, какой был бы вариант развития событий, если бы мне всё стало известно. Никто не знает. Да и не нужно гадать. Мой муж жив, мы вместе, и это главное, прошлое пусть там и остаётся.

— Пап, может быть, неделю назад я бы тебя и осудила. Но не сейчас. В моём сердце нет обиды и злости. И люблю я тебя, как прежде. Ты не поверишь, я и сама поступила с Ваней не лучшим образом, послушала другого человека и сбежала, решив, что на нашего с Ваней ребёнка имею больше прав. И то, что Иван в таком состоянии, есть и моя вина — не сбежала бы, всё могло сложиться иначе.

— Что? — сдавленный голосом переспросил папа. — Ребёнка?

— Да, пап, ты станешь дедушкой…

Всхлипнула, на слёзы пробило от переполнявших меня эмоций. В его же глазах одна эмоция сменяла другую: вина, стыд, боль и облегчение после моих слов, что не злюсь. А когда услышал, что я в положении, буквально засветились от счастья.

— Пап, я очень тебя люблю, ничего не изменилось после твоего признания, правда. — Подошла и обняла его крепко, хотела показать этим, как сильно его люблю.

— Звёздочка моя… — его голос дрогнул, — у меня нет слов. Спасибо, родная…

— Па, ты рад? — отстраняюсь, поднимая на него взгляд.

— Какое рад? Я счастлив! Господи, у нас будет внук! Или внучка! Да без разницы кто! Люда будет на седьмом небе от счастья! Теперь можно и на амнистию надеяться, но не факт — твоя мама пока не отомстит, не успокоится.

— В смысле?

— Ну так я ей тоже признался… Она сильно не ругала. Так погоняла меня шлангом от пылесоса по дому. А потом вынесла приговор, мол, раз у тебя нет сердца, быть тебе на Новый год капитаном летучего голландца Дэйви Джонсом. Ты бы видела, какие она мне щупальца заказала — жуть… Не спорю, заслужил.

— Зная маму, скажу: она тебя ещё пожалела. Считай, что отделался лёгким испугом.

— А я и не спорю, — усмехнулся папа. Тут его телефон подал звук, отец выпустил меня из объятий и прочитал текст сообщения, хмурясь. — Вот же… Мир, мне нужно уйти, потом поговорим.

— Что-то случилось? — я заволновалась.

— Ничего серьёзного, к дяде Егору нужно заглянуть на пару слов.

Отец вышел, а я перевела взгляд на Саню — он был мрачнее тучи.

— Саш, что происходит?

— Точно сказать не могу, с папой не пересекался и телефон отключил — у меня ещё в голове шум, а он… Короче, батя злой, как тысяча чертей, не хочу попасть под горячую руку, вот и шифруюсь весь день. Но когда заглянул в палату, они с твоим отцом приподняли простынь и смотрели на тело Ивана, потом многозначительно… так переглянулись. Что-то мне подсказывает, что мы на гране грандиозного шухера.

— Саш, не думаю, что они догадаются, что на самом деле произошло.

Я подошла к своему Ванечке, за руку взяла, и опять ком в горле появился. Бедный мой. Сколько же он всего пережил…

— Ты поплачь, сестрёнка, не держи в себе, легче станет…

И меня как прорвало. Видимо, действительно предел моей выдержки пришёл. Я села на стул и разрыдалась. Бедный мой Ванечка… Мой любимый, за что тебе выпали такие страдания: чувствовал себя изгоем, боль от разлуки со мной и пытки?! Сколько он пережил — свихнуться можно! За что с ним так поступил господь? За что?!

* * *

Очнулся и первое, что услышал — как Мира плачет. Перевожу взгляд — Сашка на полу с закрытыми глазами. Дежавю, мать твою! Вновь закрываю глаза. Пытаюсь прислушаться к себе. Судя по тому, как тело терпимо болит, в отключке я примерно сутки, не меньше. А может, и больше. Наверное, опять буянил, раз брат врубил запись с голосом Мирославы.

— Сань… — тот вздрогнул и поднял на меня полный тревоги взгляд. — Если ты думаешь, что запись, где Мира плачет, поможет быстрее моему сердцу исцелиться, ошибаешься. Включи ту, где она смеётся… — договорить не успел, так как Мирослава ещё пуще заплакала. — Не запись, значит…

— Ванечка… — подлетела моя жена, нос и глаза покраснели, видимо, уже давно плачет.

— Любовь моя, ну чего ты, всё хорошо же… — дотронулся до ещё влажной от слёз щеки, а она, как котёнок, потёрлась о мою руку.

— Прости, Вань, за всё…и за слёзы…

— Да не за что просить прощенье, а слёзы… Ты же девочка, вам можно показывать чувства.

— Вань, у тебя ничего не болит? Врача, наверное, нужно позвать…

Пытается отстраниться, но я удерживаю её за руку:

— Ничего не нужно, нормально я себя чувствую.

— Вань, какой нормально? Тебя двенадцать часов назад только прооперировали, — она попыталась вновь рвануть за доктором.

Остановил:

— Котёнок, забыла, что я немного особенный? Это для человека нормального двенадцать часов, а моё состояние, как четвёртые сутки после операции. Не орёл ещё, но сносно себя чувствую.

Она ошарашенного смотрит на меня, потом переводит взгляд на Саню.

— Не преувеличивает, — устало усмехнулся он, поднимаясь на ноги. — Ну, раз у вас всё нормально, пойду-ка я домой, голова прошла, можно и с отцом встретиться.

— Что, опять лютует? — Саня скривился. — А на этот раз по какому поводу?

— Перебой с электричеством, старец в гости без пропуска заглянул… Короче, папа опять в ярости, народ по струнке ходит, даже комары дезертировали, и мухи в щели забились и не жужжат. Придётся опять брать огонь на себя.

Старец?

Неожиданно у меня в глазах потемнело, и поток воспоминаний, словно лавина, обрушился на меня. Я вспомнил, что умер. Видел своё тело со стороны и Миру со старцем тоже. А затем… Чёрт, то, что я увидел позже, за гранью реальности. Или мне это приснилось?

— Сань, скажи, я умирал? — Жена опять разрыдалась. — Так… а вот это уже интересно. — Александр молчит, опустив глаза в пол. — Понятно.

— Ванечка, только не сердись на него и Влада, они…

— Значит, второй был Влад, чудненько… Вернее, спасибо, если бы не вы… — вновь посмотрел на хмурого брата. — Вот ты меня не удивил, красавчик в обоих ипостасях. Но вот Влад… Кстати, кто он такой?

— У него и спроси.

— А ты, Сань, кто?

— По словам Влада — Светоносный, а если коротко — будущее зло Вселенского масштаба.

— О как. И давно Влад дурь курит?

— Почему дурь? Ты не веришь, что мы… — Сашка запнулся.

— В то, что жизнь после смерти существует? Как тут не поверишь? Я двенадцать часов назад за гранью побывал. И даже знаю, что ты был прав — нужно удержать баланс. А вот не верю я, что ты в будущем можешь стать Вселенским злом.

— В смысле за гранью? — охнула Мира. — Мне сказали, что тебя не пустят за грань?

— Значит, ошиблись. Знаю, что… Короче, существо, что оказалось Владом, чуть ли не пинками меня оттуда выгнало, в купол посадило и сюда вернуло. А тут Санёк хвать меня… а дальше ничего не помню. Вернее, в голове каша, нужно время, чтобы по полочкам разложить. Спасибо, Саш.

— Пустяки, — отмахнулся он, но улыбнулся. — Это тебе спасибо, что веришь в меня.

Неожиданно опять в глазах потемнело, и я провалился во тьму.

— Что тут у вас случилось? — сквозь темноту врывается, смутно знакомый голос.

— Очнулся, начал говорить, а потом потерял сознание, — обрисовал ситуацию Сашка.

Проанализировав своё состояние, я понял, что всё нормально, насколько это возможно в данном случае. И в то же время на подсознательном уровне я чувствовал — что-то неуловимо изменилась, какой-то кусочек памяти был стёрт. Нет, я помню, как парил, братьев и Мирославу… Было что-то ещё, но не могу вспомнить. Наверное, так нужно.

Я открываю глаза, моя любовь, прижимая руки к груди, беззвучно плачет.

— Котёнок… — позвал я её. Она вздрогнула и посмотрела на меня, глазами полными слёз, — всё хорошо.

— Малиновский, голова не кружится? Боли не мучают в области груди? — держа мою руку за запястье, интересуется доктор, который со мной намучился пять лет назад. Вот почему мне показался смутно знакомым голос.

— Всё нормально, наверное, это после наркоза немного голова кружится

— Не думаю, что в этом причина. Возможно, из-за большой потери крови голова закружилась. — Он приподнимает покрывало и заглядывает под повязку. — Неплохо… Я даже бы сказал, впечатляет. Радует, что в этот раз ты не вредишь себе, может, поэтому в этот раз лучше, чем обычно. Хотя с тобой, Малиновский, обычно не бывает. Если что — зовите, я пока временно тут обосновался.

Он ушёл, Саня тяжко вздохнул и, скатившись по стене, вновь сел на пол.

— Капец, чувствую себя в эмоциональном плане сдутым шариком. Меня даже встреча с отцом-громовержцем больше не напрягает. Поплакать, что ли? Смотрю на Миру — она бодрячком, может, и мне поможет?

— Не поможет, — хихикнула Мира, шмыгнув носом, и подошла ко мне. — Вань… — её голос дрогнул. — Я так…

— Знаю родная, ты переживала. Прости, что стал причиной твоих слёз.

— Да я не поэтому плакала… Вернее, и потому что тебя ранили, конечно. Но истерика у меня случилось, когда папа мне всё рассказал. — Я взвыл! Ведь просил же его не говорить! Схватил её за руку, словно боясь, что она сейчас сбежит. — Котёнок, ты только на него не сердись, ладно? Прости его милая, твой папа…

— Вань, — перебивает она меня, — я не злюсь на папу и даже понимаю его мотивы. Всё нормально. Жаль, что ты мне ничего не рассказал, я бы постаралась унять твою боль.

Нет, только не жалось!

— Котёнок, вот жалеть меня не нужно…

— Дурашка… Кто, если не я, будет тебя жалеть? Кто, если не я, будет своей любовью исцелять твои раны? Раз мы вместе, значит, всё будем делить пополам, это нормально. Вань, может, ты и отличаешься от других физически, но твоя душа и сердце болят как у всех, а женщины испокон веков излечивали мужчин от такого недуга. Так что смирись.

Вначале монолога её взгляд излучал любовь, а концу он стал твёрдым, что ли.

— Спасибо, — подношу её руку к своим губам, оставляю на ней лёгкий поцелуй.

— И тебе спасибо за любовь, — отвечает она голосом, напоминающим тихий шелест листвы.

Но через несколько секунд она неожиданно расхохоталась, смотря в сторону двери. Я тоже приподнялся и повернул голову, а там Саня на замер с поднятой рукой и ногой. Прикол был в том, что он на карачках стоял.

— Вот же… Не хотел портить вам своим присутствием столь трогательный момент думал по-тихому уползу. Эх… не вышло. — Скорчил он недовольную рожицу, принимая вертикальное положение. — Чем я себя выдал?

— Ничем. Просто я случайно перевела взгляд, а там ты… — Мира опять засмеялась в голос.

В этот момент дверь приоткрылась, и вошёл Влад. Саня, увидев его, весь подобрался, руки сжал в кулаки. Но не это меня насторожило, а боль, промелькнувшая в глазах Александра.

— Сань… — начал Влад, виновато смотря на Люцифера. — Короче, брат, забудь о тех словах и прости, если сможешь.

— Да ладно, что уж там… — смутился наш парень. — Забыли.

— Спасибо, — кивнул ему Влад и направился ко мне. — Можно? — подошёл, показал глазами Мире, чтобы отошла. Приоткрыл, посмотрел на область чуть выше солнечного сплетения. — Ничего нет.

— Брат, а со мной не поделишься, что там у меня рассосалось? — решил его растормошить, а то он какой-то смурной.

— Ну… — Влад замялся и посмотрел на Саню.

— Только не говори, что наследил, когда Ваньку… Ну вы поняли.

— Хорошо, не буду.

— Твою ж… — процедил сквозь зубы Люцифер.

— Что ты завёлся, я мазью Агафона смазал, всё уже прошло.

— Ага… — как-то он обречённо это сказал, — может, и прошло, но батя тут был с Бекетовым, и они так многозначительно переглянулись, когда под простынями заглянули. Так, думай Сань, думай, как выкручиваться будешь, — заходил он, как медведь в клетке, из стороны в сторону.

— Можно доказать, что отпечаток Сашке принадлежит? — обратился я к Владу.

— Разумеется, нет, это же не физического тела был отпечаток.

— Брат, завязывай паниковать, отпечатков нет, след твоего героизма тоже бесследно пропал. Начнут давить — валим всё на меня, никто не знает, какой финт может выкинуть мой организм. Может, это аллергия была?

— Кстати, в это объяснение они больше поверят, чем во что-то потустороннее, — оживилась моя жена.

Только мы дружно выдохнули, резко распахнулась дверь, и вошёл Лютов-старший. Глаза горят. Ну, думаю, сейчас рванёт. Но когда следом показался дядя Глеб, понял, что избиение младенца, вернее Сашки, отменяется, тесть был уж больно доволен.

— Кого я вижу! — всплеснув он руками, приторно-сладким голосом начал дядя Егор.

— Пап, не начинай. Ване нервничать сейчас вот никак нельзя.

— Ну что ж я зверь, по-твоему? Ничего я Ивану не сделаю, пусть тесть с ним разбирается. Да и тебя наказывать почти не за что. У меня вопрос: почему ты, сын мой любимый, завидев батю, рванул в другую сторону?

Сашка непроизвольно скривился, но быстро взял себя в руки:

— Я тебя не заметил. Меня срочно, но по ошибке, вызвали на КПП… Живот прихватило. Пап, выбирай вариант, какой больше нравится.

— Негусто, сынок, — цокнул дядя Егор языком. — Я от тебя ожидал большего. А самый последний так вообще меня расстроил. Это что же получается, батю увидел — и обосрался от восторга? Или от страха?

— Последнее. И поверь, я не единственный, у кого случается подобный казус, когда видят тебя в ярости.

— Ответ принят. — Дядя Егор подходит к Сашке и отвешивает лёгкий подзатыльник.

Друг зашипел, больше от негодования, чем от боли.

— Па, за правду бить грешно.

— Это тебе за то, что хотел сделать. Совсем охренел! Ты о матери подумал? Ещё один подобный финт, и я, клянусь, всё-таки пройдусь по твоей жопе офицерским ремнём! Видимо, устный выговор на тебя не действует. Камикадзе хренов! — напоследок рявкнул дядя Егор и повернулся ко мне. — Спасибо, Вань, что не дал этому дурню глупость совершить. — Только я хотел ему ответить, он и мне припечатал: — Кстати, ты больше невыездной, считай это домашним арестом. А то, как за бугор выезжаешь, вечно на свою задницу приключение находишь. Потом нас всех лихорадит, вернее, я в ярости, а народ, как выяснилось, гадит от переизбытка чувств. У меня на базе нет большого запаса лоперамида.

Вот это меня не наказали!

— Есть домашний арест.

Беркутов только мне подмигнул и показал Лютову-старшему, что пора сворачивать воспитательную деятельность.

— Ладно, на сегодня хватит воспитательных бесед, переваривайте пока, — и так многозначительно посмотрел на Влада, а затем и сына, что даже мне стало не по себе.

— Пап, что значит «пока»? За нами других прегрешений нет, — всполошился Саня.

— Ну-ну, — усмехнулся дядя Егор. — С вашими-то способностями на одно место приключение найти… — Многозначительная пауза, и все замерли в ожидании, что вот сейчас по-настоящему шандарахнет. А то до этого, можно сказать, отделались лёгким испугом. — Ладно, живите пока без лоперамида, — и таким… сладким голосом он это сказал, что стало не по себе.

Стоило только старшему поколению выйти, первый не выдержал Влад:

— Меня одного напрягает, что дядя Егор так «мило» с нами распрощался? — обводя нас взглядом поочерёдно, спросил он.

— Меня больше напрягает его «ну-ну», — нахмурился Сашка. — Мир, я говорил тебе, что мы на грани грандиозного шухера?

— Было дело, — нервно икнула жена.

— Так вот, беру свои слова обратно, наш ждёт Армагеддон. Вернее, не вас, а нас с Владом.