Глава 16

Таисия Картамазова

Пробуждение больше не приносило того спасительного облегчения, которое бывает после долгого кошмара. Раньше, в серой, пропахшей хлоркой и старой овсянкой духоте детдома, утро было началом нового дня — днем мелких побед, днем надежд на то, что всё это временно. Теперь пробуждение стало возвращением в липкий, серый морок, который не заканчивался, когда я разлепляла веки. Он просто обретал резкие, болезненные контуры реальности. После похищения я каждый день надеюсь, что мое сердце просто перестанет биться во сне, но предательский организм продолжал цепляться за жизнь, заставляя меня снова и снова проживать этот ад.

Я медленно разлепила веки, боясь увидеть то, что уже знала. Потолок в этой комнате был непривычно белым, идеально ровным и пугающе чистым — не таким, как пожелтевшая штукатурка в приюте, и не таким, как ржавые заклепки на переборках сухогруза. Пахло старым полированным деревом, едким лавандовым освежителем и... мужским парфюмом Яна. Этот запах теперь вызывал у меня не трепет, а мгновенный спазм в горле, от которого хотелось вывернуть желудок наизнанку. Я попыталась инстинктивно повернуться на бок, чтобы свернуться калачиком, но резкий, ледяной рывок у правой щиколотки заставил меня вскрикнуть от неожиданной, пронзительной боли.

Металлический лязг. Громкий, сухой, окончательный. Он прозвучал в тишине комнаты как щелчок взводимого курка.

Я дрожащими руками приподняла край тяжелого одеяла. На моей ноге, впиваясь в бледную, искусанную кожу холодным стальным ободком, блестела цепь. Она тянулась к массивному дубовому изголовью кровати, надежно закрепленная на анкерные болты. Длины хватало, чтобы дойти до окна, к которому я так стремилась, или в смежную ванную, но ни на сантиметр дальше. Свобода теперь измерялась тремя метрами каленого железа.

Я почувствовала, как внутри всё окончательно рушится. Это был предел. Точка невозврата. Конец моей свободы и конец моей человечности. Теперь я была официально признана вещью. Трофеем, который нужно держать на поводке, чтобы не убежал к другому хозяину. Ян не просто украл меня — он приватизировал моё существование, превратив меня в домашнее животное с фамилией Картамазова.

Дверь тихо, почти неслышно скрипнула. Ян вошел, неся поднос с завтраком. На нем была свежая, идеально выглаженная белая рубашка, он выглядел ухоженным и пугающе спокойным, словно мы были обычной влюбленной парой в загородном домике, а не похитителем и его жертвой. Его лицо, еще вчера искаженное животной страстью на корабле, сейчас казалось маской благополучия.

— Проснулась, маленькая? — его голос был мягким, почти нежным, отчего у меня по коже пошли ледяные мурашки. Он поставил поднос на тумбочку и присел на самый край кровати, прогибая матрас своим весом. — Я приготовил тосты. Ты почти ничего не ела вчера, тебе нужно восстанавливать силы. Ты нужна мне здоровой, Тася.

Я смотрела на него, не мигая, чувствуя, как внутри закипает ледяная, мертвая ненависть. Она была такой густой, что её можно было резать ножом.

— Тась, послушай меня внимательно... — он попытался накрыть мою ладонь своей, но я отпрянула, насколько позволила цепь, которая со звоном натянулась. Ян тяжело вздохнул, его лицо на миг исказилось досадой. — Всё теперь будет по-другому. Как ты всегда хотела. Мы наконец-то вместе, нас здесь никто и никогда не найдет. Отец и Лёха уверены, что мы на дне морском. Я... я наконец-то готов ответить тебе полной взаимностью. Я понял, как много ты для меня значишь. Теперь я готов дать тебе ту самую любовь, о которой ты просила меня все эти долгие годы.

Я слушала этот бред и не верила собственным ушам. Этот человек, который методично уничтожал моё доверие, который продал меня в ангаре как кусок мяса, который взял меня силой на грязном сухогрузе, теперь предлагал мне «любовь». В его устах это слово звучало как изощренное оскорбление.

— Того Яна, которого я когда-то любила, больше нет, — мой голос прозвучал сухо, надтреснуто и бесцветно, словно я говорила из-под земли. — Его не стало в ту секунду, когда ты захлопнул дверь маршрутки, Ян. Ты убил его не только словами. Ты подтвердил его смерть каждым своим движением на корабле. То, что сейчас сидит передо мной — это Костылев. Гнилой, пустой, фальшивый и смертельно опасный. Ты — просто оболочка, внутри которой пустота.

Ян опустил голову, рассматривая свои безупречные ладони.

— Я не знал... — прошептал он, и в его голосе прорезалась странная, почти болезненная нотка. — Я не знал, что ты была девственницей, Тася. Я был уверен, что Лёха в ту ночь... я думал, всё уже решено. Если бы я только знал правду раньше... я бы действовал иначе. Я бы не ломал тебя так грубо.

— Значит, дело только в этом? — я перебила его, чувствуя, как горькая желчь обжигает горло. — Только в «сорванной пломбе»? Ответь мне честно, Ян. Если бы я не была девственницей, ты бы спокойно выгрузил меня в порту? Ты бы отдал меня тем «черным» клиентам, взял деньги и пошел пить виски в свой новый пентхаус? Моя жизнь, моя душа для тебя ничего не стоят, если на теле есть след другого мужчины? Отвечай, трус!

В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Ян молчал слишком долго. Он не отрицал. Он не кричал, что это не так. Он просто сидел, глядя в пол, и это молчание было громче любого признания. В эту секунду я поняла: его «любовь» — это просто форма одержимости чистым трофеем.

— Какая теперь разница?! — наконец резко бросил он, вскидывая голову. Его глаза снова стали стальными, хищными. — Главное — результат. Мы вместе. Я рискнул всем ради того, чтобы ты была здесь, а не в борделе! Я спас тебя! Ты должна быть мне благодарна до гроба!

— Спас? — я со звоном дернула цепь. — А это что? Знак твоей безграничной преданности? Или ты боишься, что твой «спаситель» вызовет у меня желание выброситься из окна?

Ян посмотрел на цепь без малейшей тени смущения.

— Это в целях твоей же безопасности, Тася. Ты слишком упрямая и импульсивная. Я не могу допустить, чтобы ты сделала глупость и выбежала на улицу. Тебя ищут все псы города. Если тебя увидят — мы оба трупы. А так — ты под замком, ты в безопасности. Ты можешь передвигаться по комнате, ходить в душ... под моим присмотром. Привыкай, это твой новый мир.

Он встал, поправляя одеяло, словно заботливая сиделка. Его спокойствие пугало больше, чем крики.

— Ешь. Тебе нужны силы. Вечером приедет Инга, мне нужно будет отлучиться к ней в другую часть дома по делам. Сиди тихо. Если будешь умницей и не будешь выносить мне мозг — я сниму цепь на время ужина. Мы посидим как нормальные люди.

Он вышел, закрыв дверь на два оборота замка. Я осталась сидеть в тишине, слушая, как звенит металл при каждом моем движении. Каждый звук напоминал мне о том, кем я стала.

Вечер тянулся бесконечно долго, превращаясь в густую, липкую субстанцию. Тишина в доме была неестественной, прерываемой лишь далеким гулом голосов и смехом Инги где-то в другом крыле. Для меня эта изоляция стала временной передышкой, затишьем перед неминуемой бурей. Я сидела на полу, привалившись к кровати, и в голове, как в сломанном калейдоскопе, крутились обрывки мыслей.

Я думала о побеге, но сталь на лодыжке методично остужала мой пыл. Думала о Лёхе... Перед глазами то и дело всплывало его бледное лицо, когда он, прикрывая рану на плече, смотрел на меня с той жуткой нежностью. «Глупенькая моя», — шептал он тогда. Горький ком подкатил к горлу. Я защищала монстра, ранив того, кто, возможно, был единственным, кто по-настоящему хотел меня вытащить из этой ямы. Раскаяние жгло изнутри сильнее, чем обида на судьбу.

Ночью замок наконец щелкнул. Ян вошел в комнату, и от него исходил едва уловимый шлейф вина и терпких, удушливых духов Инги. Он был пугающе спокоен, даже не взглянул в мою сторону, молча направившись в ванную. Я слышала, как зашумела вода, наполняя чашу, и этот звук казался мне рокотом приближающегося шторма, который сотрет меня в порошок.

Через десять минут дверь ванной распахнулась. Ян вышел в комнату полностью обнаженным. Я вздрогнула, почувствовав, как волна тошнотворного отвращения захлестывает меня. Его тело, которое я когда-то считала идеальным, теперь вызывало лишь желание выколоть себе глаза.

— Я принял душ и наполнил ванную, — буднично произнес он. — Хочу принять её вместе с тобой. Пошли. Хватит играть в недотрогу, это утомляет.

— Ни за что, — прошипела я, вжимаясь в изголовье. — Не подходи ко мне, мразь. Я лучше захлебнусь, чем позволю тебе коснуться меня снова.

Ян лишь криво ухмыльнулся и двинулся ко мне. Его напускное спокойствие лопнуло, как перетянутая струна. В глазах вспыхнуло то самое костылевское безумие, которое я видела в его отце.

— Тася, не начинай. Я пытаюсь быть с тобой ласковым, обеспечил тебе этот дом, но моё терпение не вечно. Ты моя баба, и ты будешь делать то, что я скажу. По-хорошему или по-плохому.

Когда его руки коснулись моих плеч, внутри меня взорвался вулкан. Я не просто сопротивлялась — я превратилась в дикого зверя, борющегося за свою жизнь. Я вцепилась зубами в его предплечье, чувствуя вкус его крови, и рванула голову в сторону. Ян взревел от ярости и боли, но не отпустил, его пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки.

— Сука! Больно же, блядь! — прорычал он, пытаясь перехватить мои руки.

Я царапала его грудь, оставляя глубокие борозды, извивалась всем телом, мешая ему стянуть с меня одежду. Мы повалились на кровать в уродливой схватке. В порыве ярости я выбросила руку вперед и со всей силы впечатала кулак ему в лицо. Раздался отчетливый хруст. Из носа Яна брызнула кровь, заливая его губы и мой подбородок.

— Твою мать, Картамазова! — он выплюнул кровь мне прямо в лицо, его глаза налились багровым огнем. — Ты реально страх потеряла?! Думаешь, я буду это терпеть?! Ты забыла, кто здесь хозяин?!

Он навалился на меня всем весом, вжимая мои руки в матрас. Несмотря на мои крики и попытки ударить его коленями, он рывком разорвал на мне ткань одежды. Пуговицы со звонком посыпались на пол. Я продолжала орать, звать на помощь, хотя знала, что в этом доме нас никто не услышит. Мы были одни в этом стерильном аду.

— Заткнись! Заткнись, нахуй! — Ян тяжело дышал, его лицо, перепачканное кровью, выглядело дьявольски. — Будешь мыться, даже если мне придется тебя утопить в этой сраной ванне! Я выжгу из тебя это упрямство!

Он рывком поднял меня, не обращая внимания на мои удары. Одной рукой он обхватил меня за талию, а другой отстегнул цепь от кровати, перехватывая её короткий конец в кулак. Звенья больно ударили по моим ногам, оставляя красные следы.

— Пошла! — он буквально волоком потащил меня к ванной, игнорируя то, как я цеплялась за косяки и сдирала ногти о паркет. — Я сделаю из тебя послушную куклу, Тася, чего бы мне это ни стоило! Ты будешь ползать передо мной на коленях!

Он зашвырнул меня в кафельное помещение, где клубился горячий пар. Я упала на скользкий пол, задыхаясь от рыданий и бессилия, а Ян, вытирая окровавленное лицо тыльной стороной ладони, захлопнул дверь на замок.

Горячая вода в ванне казалась мне кипятком, в котором Ян решил окончательно сварить остатки моей души. Он сидел сзади, намертво прижав меня к своей груди, его мокрые руки кольцом сковали мои плечи. Пар застилал глаза, а его голос, вкрадчивый и липкий, пробивался сквозь шум воды прямо в мой мозг, отравляя его.

— Тише, Таська... ну чего ты? — шептал он, и я чувствовала, как его разбитая губа задевает мою кожу, оставляя кровавые следы. — Всё ведь уляжется. Весной уедем к морю, поменяем документы. Ты привыкнешь. Память — штука гибкая, плохое сотрется, как старый мел с доски. Останемся только мы. Я подарю тебе весь мир, если ты просто перестанешь кусаться.

Его рука медленно скользнула вниз, под воду, накрывая мой живот. Он начал раскачиваться в такт своим словам, убаюкивая меня, как когда-то в детдоме, когда я плакала после очередного выговора. Это было изощренное насилие — использовать мои теплые воспоминания, чтобы оправдать нынешний ужас.

— Помнишь, как мы в тринадцать лет залезли на склад кухни и стащили ту банку сгущенки? — его голос стал теплым, почти человеческим. — Мы сидели в прачечной, ели её по очереди одной ложкой и клялись, что никогда не расстанемся. Ты тогда сказала, что я — твой единственный герой. Помнишь? Мы всегда были не разлей вода, Тась. Весь мир был против нас, а мы стояли спина к спине. Ничего не изменилось. Просто ставки стали выше, а мы — взрослее.

Это было самым больным ударом. Ян методично бил по живому, по тем редким крохам тепла, которые были моим единственным фундаментом. Он осквернял наше детство, пачкая его своими окровавленными руками. Внутри меня всё выжигало каленой сталью — он использовал мою любовь как оружие, чтобы сломать моё сопротивление.

Его губы коснулись мочки моего уха, обжигая тяжелым, неровным дыханием. Руки стали наглее, они блуждали по моему телу под водой, по-хозяйски изучая каждый сантиметр. Одна рука поднялась выше, грубо сминая мою грудь, пальцы с силой скручивали соски, причиняя острую, унизительную боль.

— Я хочу тебя так, что у меня кости ломит, — прохрипел он мне в самое ухо. — Ты теперь вся моя, понимаешь? И телом, и каждой гребаной мыслью. Ты создана для меня, Картамазова. Я чувствую твой пульс, я владею твоим дыханием. Смирись.

Я задыхалась от отвращения, чувствуя, как его желание наваливается на меня всей своей тяжестью. Мои ногти впились в края акриловой ванны до хруста.

— Знаешь, Ян... — я выдавила эти слова сквозь плотно сжатые челюсти, голос мой был похож на змеиный свист. — Какое же ты ничтожное, жалкое говно. Ты можешь приковать меня цепью, можешь трахать моё тело, можешь даже убить прямо в этой ванне... Но в моих глазах ты навсегда останешься той самой дешевой крысой, которая лижет пятки Инге за право посидеть в тепле. Ты — не хозяин. Ты просто мусор, который подобрал чужие обноски. Ты — пустое место.

Я почувствовала, как его тело мгновенно окаменело. Дыхание Яна прекратилось на секунду, а затем стало прерывистым и яростным. Я попала в цель. Я ранила его в самое больное место — в его уязвленное эго, в его мечту о величии и власти.

— Что ты сказала, сука? — прошипел он, и его хватка на моей груди стала невыносимой, я едва не вскрикнула от острой боли.

— Ты — шестерка, Ян, — я продолжала цедить яд, чувствуя безумное удовлетворение. — Даже Лёха, со всей его жестокостью, в миллион раз больше мужчина, чем ты. Он не прячется за чужими спинами. А ты... ты просто жалкий предатель, который продал свою единственную любовь ради того, чтобы тебя похлопали по плечу. Ты вызываешь у меня только тошноту. Ты — ошибка природы.

Ян взревел, и в следующее мгновение мир перевернулся. Он рывком выдернул меня из воды, хватая за волосы. Его лицо, перекошенное от первобытного бешенства, было в сантиметре от моего. Из разбитого носа снова потекла кровь, капая мне на ключицы горячими каплями.

— Ах ты сука! — он замахнулся, его глаза горели безумием Костылевых. — Я тебе покажу, кто здесь шестерка! Я тебе язык вырву, если еще раз рот откроешь! Ты будешь молить меня о прощении на коленях!

Он вышвырнул меня из ванны прямо на скользкий кафель. Я больно ударилась бедром, но не издала ни звука, глядя на него с нескрываемым презрением. Ян выскочил следом, мокрый, голый и окончательно потерявший контроль над собой. Он был похож на демона, сорвавшегося с цепи и жаждущего крови.

— Я тебя, сука, научу благодарности! — взревел он, и этот крик, усиленный эхом кафельных стен, ударил по барабанным перепонкам.

Его пальцы, мокрые и скользкие, впились в мои волосы. Он рванул меня на себя так сильно, что я почувствовала, как кожа на черепе натягивается до предела. Одним движением он поставил меня на колени на холодный, безжалостный кафель. Боль в коленях была острой, но она была ничем по сравнению с тем унижением, которое он втирал в меня каждым своим жестом.

Я брыкалась, извивалась, как пойманная в капкан лисица. Мои ногти впивались в его бедра, оставляя глубокие борозды, я пыталась укусить его за руки, кричала, захлебываясь горячим паром и солеными слезами. В моей голове билась только одна мысль: я вырежу ему сердце, я найду способ уничтожить его, как только выпадет малейший шанс. Но Ян был сильнее. Намного сильнее. Он намотал мои волосы на кулак, заставляя меня закинуть голову и смотреть ему в лицо.

— Убьешь? Ты?! — он злобно оскалился. Его лицо, перепачканное кровью из разбитого носа, выглядело в полумраке ванной как маска безумца. — Посмотри на себя, Тася. Ты — ничто. Ты — вещь на цепи. И ты будешь делать ровно то, что я тебе прикажу. Будешь глотать всё, что я дам, и просить добавки на коленях. Я выжгу из тебя эту спесь Картамазовых, я переломаю тебя и воспитаю под себя, как послушную суку.

Он грубо, всем весом навалился на мой затылок, направляя мое лицо к своему паху. Запах его тела, смешанный с запахом крови и дорогого мыла, вызывал удушливый приступ тошноты.

— Соси. Живо! — прошипел он.

Я плотно сжала челюсти, глядя на него с такой ненавистью, что она, казалось, должна была испепелить его на месте. Ответом послужил резкий, хлесткий удар по щеке. Звук пощечины прозвучал как выстрел. В голове мгновенно загудело, а перед глазами поплыли искры.

— Соси, я сказал! — прорычал он, и последовал второй удар, еще более мощный.

Моя голова мотнулась в сторону, я почувствовала, как во рту разливается солоноватый привкус крови. Сознание начало мутнеть, черные пятна застилали обзор. Едва соображая от пульсирующей боли и абсолютного, парализующего унижения, я приоткрыла рот. Ян вошел в меня грубо, с торжествующим, почти звериным рыком. Его пальцы продолжали сжимать мои волосы, направляя каждое движение, диктуя ритм моего позора. Я закрыла глаза, стараясь отключиться, уйти в ту глубину сознания, где он не мог меня достать.

Через бесконечно долгие несколько минут я почувствовала, как его хватка на моем затылке начинает ослабевать. Его дыхание стало рваным, прерывистым, а движения — судорожными. Он терял контроль, растворяясь в собственном превосходстве.

— Вот так... — прохрипел он, запрокидывая голову и закрывая глаза в экстазе. — Умница... Моя Таська... Можешь ведь, когда хоч...

Договорить он не успел. Вся та ненависть, вся та ярость, что копилась во мне, каждое предательство, каждая минута на этой цепи — всё сконцентрировалось в одном единственном движении. Я сомкнула зубы на его плоти со всей первобытной силой, на которую была способна. Дикий, нечеловеческий крик боли разорвал тишину ванной комнаты. Это был звук сломленного зверя. Ян отлетел назад, его спина с грохотом врезалась в раковину. Он схватился за пах, из-под его пальцев мгновенно хлынула густая, ярко-алая кровь, окрашивая белую плитку. Его лицо исказилось в жуткой, неузнаваемой гримасе, он начал медленно заваливаться на бок, скуля и захлебываясь собственным криком.

Я не ждала ни секунды. Выскочив из ванной, я пронеслась через спальню, не обращая внимания на свою наготу и пронизывающий холод дома. Во мне не осталось стыда — только голый, раскаленный инстинкт выживания. Босые ноги шлепали по паркету, сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Я долетела до входной двери, вцепилась в тяжелую бронзовую ручку и рванула её на себя всем весом.

Закрыто. Намертво.

Я лихорадочно дергала замок, сбивая ногти в кровь, била кулаками по тяжелому дереву, всхлипывая от бессилия. Металл не поддавался.

— Откройся! Пожалуйста, откройся! — завыла я, сползая по двери и оглядываясь назад в темный коридор.

Из глубины дома, со стороны спальни, донесся тяжелый, утробный рык, переходящий в хрип. Ян шел за мной.

Он появился в дверном проеме коридора — страшное, сюрреалистичное видение. Голый, залитый кровью, которая стекала по его ногам, оставляя на полу жирные багровые следы. Он прихрамывал, его лицо было мертвенно-бледным, но глаза... в них горел огонь истинного безумия. В его руке блеснул холодный металл — тот самый складной нож, которым он на корабле резал мои путы. Его взгляд был взглядом раненого зверя, который больше не собирается играть с добычей. Он собирался её растерзать.

— Ты... тварь... — прохрипел он, сокращая расстояние. С каждым шагом он преодолевал боль, питаясь собственной яростью.

Я попыталась увернуться, броситься в сторону кухни, надеясь найти там хоть какое-то оружие, но он оказался быстрее. Даже раненый, он сохранил хищную реакцию. Его тяжелый кулак, в который он вложил всю свою ненависть и крушение своих иллюзий, врезался мне точно в челюсть.

Мир вокруг мгновенно взорвался искрами и тут же померк. Звук удара о кость был последним, что я услышала в этом доме, прежде чем провалиться в спасительную, абсолютную и глухую темноту.