Глава 15

Таисия Картамазова

Вибрация палубных плит под моими босыми, онемевшими от холода ступнями ощущалась как предсмертная судорога огромного металлического зверя, уходящего в бездну. Глухой, утробный ров двигателя, доносившийся откуда-то снизу, заполнил тесную, пропахшую ржавчиной каюту, вытесняя из неё последние остатки кислорода. Я сидела на ледяном полу, прижавшись спиной к шершавой стальной переборке, и смотрела в единственную точку — на тяжелый засов двери, который казался мне челюстями капкана, захлопнувшегося навсегда.

Там, за черным бортом, за пеленой липкого ночного тумана, оставался берег. Город, который выпил мою кровь. Детдом, который выставил меня на торги. И Ян... тот Ян, которого я бережно выдумала себе из детского одиночества и хрупких надежд, тоже остался там. Его больше не существовало. Тот, кто был моим единственным светом, обернулся моей самой темной, беспросветной ночью.

Засов лязгнул с таким звуком, будто в крышку моего гроба вбили последний, самый длинный гвоздь. Ян вошел быстро, по-хозяйски, и запер дверь на двойной оборот. В тусклом, желтушном свете единственной лампы его лицо казалось чужим, высеченным из серого воска. Никаких эмоций. Только холодный, расчетливый блеск в глазах, который я раньше по глупости принимала за решительность защитника.

— Отходим. Скоро выйдем в открытую воду, там качать начнет, — коротко бросил он, не глядя в мою сторону.

Он начал медленно снимать свою новую кожаную куртку — ту самую, пахнущую роскошью и его сокрушительным предательством. Мои руки, стянутые за спиной пластиковыми хомутами, уже окончательно онемели, пальцы кололо тысячами раскаленных игл, переходя в пугающую немоту. Я попыталась пошевелиться, но каждое микродвижение отдавалось режущей болью в вывернутых плечах.

— Ян... — мой голос был похож на шелест сухой, мертвой листвы. — Зачем ты это делаешь? Посмотри на меня. Это же я, Тася. Твоя Тася. Мы же клялись... на той крыше, под дождем... помнишь? Ты говорил, что мы — одна кровь, семья, что ты сдохнешь за меня, если придется. Ты врал? Каждое слово было ложью?

Ян замер на долю секунды, его длинные пальцы застыли на пуговицах рубашки. Но он не обернулся. Его спина была прямой и жесткой, как стальная балка, поддерживающая своды этого ада.

— Клятвы нищих стоят дешево, Тася. Их цена — ломаный грош в базарный день, — его голос был пугающе, мертвенно ровным. — На той крыше мы были просто голодными щенками, мечтающими о кости. Теперь я вырос. И я понял простую истину: кости достаются тем, кто умеет первым кусать своих. Это закон джунглей, и я не собираюсь быть тем, кого сожрут.

Он медленно повернулся и начал расстегивать рубашку, глядя мне прямо в душу. В этом взгляде не было похоти Лёхи, от которой хотелось спрятаться. Было нечто гораздо худшее — ледяное, коммерческое любопытство оценщика, проверяющего качество поступившего на склад товара.

— Знаешь, я ведь действительно искренне хотел, чтобы всё было иначе, — он небрежно отбросил рубашку на узкую, застеленную серым бельем койку. — Хотел быть твоим первым и единственным. Создал идеальные условия в «Цитадели», потратил кучу бабла из заначек на подготовку... Но мой дорогой братец всё испортил. Ворвался, как слон в посудную лавку, и просто пометил территорию. Сделал тебя неликвидом.

Я почувствовала, как к самому горлу подступает горькая, вязкая тошнота. Он говорил об изнасиловании как о сорванной бизнес-сделке, в которой ему просто не достался заслуженный процент.

— Но раз уж мне не удалось сорвать пломбу в чистоте, — Ян расстегнул ремень и начал медленно стягивать брюки, не сводя с меня своего парализующего взгляда, — я могу просто... лично оценить качество. Попользоваться тобой, пока мы в пути. Ты ведь теперь эксклюзивный заказ, Тася. А я — твой единственный шанс не сдохнуть в трюме под охраной еще до порта назначения. Радуйся, что это я, а не пацаны из машинного отделения, которые не видели женщину месяцами.

Я смотрела, как он раздевается догола, и внутри меня всё кричало от невыносимого, дикого, парализующего ужаса. Это не был дурной сон. Это был мой Ян. Человек, которому я доверяла каждый свой выдох. Мышцы перекатывались под его бледной кожей, он был сильным, уверенным и абсолютно беспощадным в своем праве собственности.

— Ян, остановись! Пожалуйста! — я забилась спиной о металлическую переборку, пытаясь отползти, но места в тесной каюте не было. — Убей меня лучше! Прошу тебя! Выброси за борт, утопи в этом море, но не делай этого! Ты же человек! Вспомни наш дом, вспомни Анну Степановну...

— Анна Степановна получила свой транш, Тася. Все получили. В этом мире нет святых, есть только разные ценники и сроки окупаемости, — он стоял передо мной полностью обнаженный, и в тусклом свете его фигура казалась зловещей тенью. — Хватит скулить. Ты же Картамазова, в тебе течет кровь волка. Так веди себя достойно. Раздвигай ноги и старайся понравиться новому хозяину. Если будешь хорошей и послушной девочкой, я, может быть, выберу тебе клиента помягче. Который не любит кровь.

Он шагнул ко мне, и я физически почувствовала исходящий от него жар.

— Ян, пожалуйста... — я захлебывалась слезами, мои связанные руки судорожно сжимались. — Я же любила тебя... Слышишь? Всем сердцем...

— Любовь не конвертируется в твердую валюту, Тася, — он резко наклонился, хватая меня за волосы и заставляя запрокинуть голову. Его лицо было в миллиметре от моего. — А твоё тело — вполне.

Он рывком повалил меня на жесткую койку, придавливая всем своим весом. Я извивалась, пыталась ударить его коленями, мычала в его плечо, но связанные за спиной руки делали меня просто беспомощным куском плоти.

— Посмотрим, за что эти уроды готовы платить такие миллионы, — прошептал он мне в самое ухо, и его рука грубо, с треском рванула ткань моей футболки вниз, обнажая грудь.

Корабль снова вздрогнул, преодолевая сопротивление прибрежных волн, и я окончательно поняла: берега больше нет. И спасения тоже.

Тяжелый запах солярки в каюте смешивался с соленым привкусом моих слез и его пота. Я извивалась под ним, пытаясь ударить связанными руками, но Ян был словно из литого, холодного металла. Его пальцы грубо впились в мои бедра, оставляя мгновенные синяки, и одним резким движением он перевернул меня на живот, вжимая лицом в жесткий, пахнущий пылью и чужими телами матрас.

— Нет! Ян, не надо! Умоляю! — мой крик приглушало одеяло, я глотала пыль.

— Твоего Яна больше нет, Тася. Он сдох от голода в детдоме, пока ты мечтала о нём, — прорычал он мне в затылок, и я услышала характерный треск. Мои штаны полетели на грязный пол. — Забудь эту сказку про спасение. Есть товар, и есть хозяин. И сейчас я проведу полную ревизию имущества.

Он бесцеремонно схватил меня за бедра, рывком подтягивая на край койки. Я чувствовала его обжигающую наготу, его тяжелое, рваное дыхание и тупую, неминуемую угрозу.

— Я ненавижу тебя! Слышишь?! — закричала я, захлебываясь рыданиями. — Ненавижу каждой клеткой! Я убью тебя, Ян! Клянусь, я найду способ вскрыть тебе горло, как только развяжу руки!

— Ненавидь. Это бодрит, — выдохнул он, и я почувствовала его пальцы там, где всё еще ныло от пережитого недавно ужаса. — Но пломба-то, сука, не везде сорвана, да? Сначала я возьму тебя здесь, а потом займусь твоим ртом — там-то точно всё девственно чисто. Будешь моей по кругу.

Он попытался войти, толкаясь вперед с какой-то звериной жадностью, но тело мое, скованное парализующим ужасом, превратилось в закрытую, каменную крепость.

— Блядь, да не зажимайся ты так! — Ян рыкнул, теряя терпение. — Расслабься, сука, хуже ведь будет! Я не хочу тебя ломать раньше времени, но ты не оставляешь мне выбора!

Войти не получалось. Он злился, его движения становились всё более дергаными и жесткими. Ян резко схватил меня за волосы, заставляя задрать голову до хруста в шее, и наотмашь ударил по щеке. В глазах вспыхнули искры, во рту мгновенно появился привкус железа. Он снова впечатал мое лицо в матрас.

— Сейчас войду, — прошипел он.

Очередной резкий, сокрушительный толчок — и я закричала так, что, казалось, мои легкие сейчас разорвутся в клочья. Острая, разрывающая боль прошила меня насквозь. Это было не просто насилием, это было физическим разрушением самой моей сути.

Ян сделал пару резких, глубоких движений и вдруг резко замер. Его руки, сжимавшие мои бедра до хруста, мелко задрожали. Он тяжело дышал, уткнувшись горячим лбом в мою лопатку.

— Тася... — хрипло, почти неузнаваемо, сорванным голосом прошептал он моё имя.

Он замер всего на секунду, осознавая то, что только что почувствовал. А затем продолжил, но весь его ритм изменился — движения стали медленнее, тяжелее, словно он пытался осознать и впитать каждое мгновение этого открытия. Темп рос, его рычание стало тише, превращаясь в прерывистый, мучительный стон, пока он окончательно не излился.

Я лежала неподвижно, дрожа от пронзительной, пульсирующей боли внизу живота. По бедрам потекло что-то теплое и липкое. Я не понимала, почему мне так больно, почему это снова ощущается как катастрофа... как в первый раз. Нет, намного хуже, намного больнее.

Я повалилась на бок, всхлипывая и закрывая глаза. Ян медленно отстранился, его дыхание постепенно выравнивалось. В каюте повисла звенящая, невыносимая тишина.

Он вдруг коротко, нервно и как-то безумно рассмеялся, глядя на отчетливые пятна крови на простыне и на мои дрожащие ноги.

— Блядь... — выдохнул он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я не слышала годами. — Сука, он же не трогал тебя... Лёха тебя не трахал. Ты была чистая. Совсем чистая. Как хрусталь.

Он смотрел на меня с неверующим, диким восторгом, смешанным с каким-то надломленным, запоздалым сожалением. Его пальцы, только что причинявшие мне боль, теперь почти нежно коснулись моих затекших запястий. Он достал складной нож и одним точным движением перерезал пластиковые хомуты.

— Прости... — прошептал он, и это слово в тишине каюты прозвучало как смертный приговор.

Ян против воли усадил меня на край койки, придерживая за плечи. Я была в глубочайшем шоке, в трансе, глядя в одну точку перед собой. Он начал исступленно целовать мои щеки, слизывая соленые слезы, его руки бережно обхватили мое лицо.

— Тася, слушай меня... — он шептал это прямо мне в губы, и его взгляд горел лихорадочным, безумным огнем. — Всё меняется. Слышишь? Всё, нахуй, меняется прямо сейчас! К черту отца, к черту эти списки и Эмираты. Раз ты была честна со мной... раз ты сохранила это для меня... я тебя не отдам. Никому, блядь, не отдам! Слышишь? Ты моя собственность, и я не делюсь!

Он прижал меня к себе, гладя по волосам.

— Мы не пойдем к клиентам. Я найду способ. Мы сойдем в первом же порту, у меня есть бабки. Мы уйдем туда, где нас никто не найдет. Я обещаю тебе, Тася... — его голос сорвался. — Никто больше тебя не тронет. Клянусь своей гребаной жизнью. Ты только моя. Навсегда моя.

Я не сопротивлялась. У меня не было сил даже на ненависть. Я просто сидела в его объятиях, чувствуя, как корабль уносит нас всё дальше в открытое море, в полную неизвестность, а кровь продолжает медленно стекать по моим ногам.

Ян Костылев

В каюте стояла удушливая, тяжелая тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и тихими всхлипами Таси, которые постепенно сменились пугающим, мертвенным затишьем. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, бледная, как саван. В какой-то момент её веки дрогнули и закрылись — она то ли провалилась в тяжелое забытье, то ли просто отключилась, не выдержав этого пиздеца.

Я сидел на холодном металлическом полу, привалившись спиной к запертой двери, и смотрел на свои руки. Пальцы мелко и неуправляемо дрожали. Я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под ногтями всё еще зудит и засыхает её кровь. Девственница. Сука, она была девственницей. Лёха наебал всех, или она наебала Лёху в том номере, но факт был налицо — я стал первым. По-настоящему первым.

Вся та ложь, которую мне вливал в уши старик, весь тот цинизм, с которым я её брал, считая «использованным товаром» — всё это в одну секунду рассыпалось в пыль. Она не была «товаром». Она была той самой Таськой, которая верила мне больше, чем Богу, а я... я вошел в неё как ебаный мясник на бойне. Внутри всё горело синим пламенем. Этот город, отец, Лёха — они превратили нас в зверей, но эта кровь на простыне стала для меня той чертой, за которую я больше не переступлю. Ни за какие миллионы.

Я принял решение.

Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я поднялся, бросил последний взгляд на её неподвижное, изломанное тело и вышел в коридор, заперев каюту на все засовы. Мне нужно было действовать быстро, пока мы не вышли в нейтральные воды, где связь сойдет на нет.

С Ингой я связался по защищенному каналу. Она ответила почти сразу, судя по шуму, она была в «Цитадели». Голос её был хриплым, прокуренным, но в нем прорезался живой, хищный интерес, когда я вкратце обрисовал ситуацию.

— Ты хочешь кинуть отца, Янни? Решил поиграть в благородного рыцаря? — она расхохоталась, и в этом смехе было больше яда, чем в змеином логове. — Смело. Пиздец как смело. Старик сотрет тебя в порошок и скормит рыбам, как только поймет, что ты его наебал.

— Он меня не найдет, Инга. Если ты поможешь, — я сжал телефон до белизны суставов. — Ты сама его ненавидишь. Он держит тебя на коротком поводке, как плешивую суку. Помоги мне исчезнуть, и ты получишь всю долю в портовой логистике, которую я перепишу на твоих людей. И всё то бабло, что старик отписал мне в сейфе пентхауса. Весь нал, все ключи, все пароли. Мне это больше не нужно. Мне нужна только она.

— И это всё? — промурлыкала она. — Ты же знаешь, Ян, я женщина дорогая. И я люблю... качественную, регулярную благодарность. Мужскую благодарность.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сворачивается от отвращения. Я прекрасно знал, на что эта шлюха намекает. Она пускала на меня слюни.

— Дважды в месяц. По твоим дням, Инга. В любом месте, где ты скажешь. Буду твоим рабом, если это цена её свободы. Только сделай так, чтобы нас не нашли.

— По рукам, малoй, — в её голосе послышалось торжество. — Слушай внимательно. Корабль должен официально «исчезнуть». Без фейерверков и лишних трупов. Парни на борту — отбитые наглухо, но жадные до усрачки. Отдай им всё, что у тебя есть под рукой. Пусть заглушат радары, сменят курс на старый заброшенный док в тридцати милях к северу от города. Там судно перекрасят, сменят номера и «разберут» по документам. Для всего остального мира вы просто растворитесь в тумане Лимана. Пусть отец и сын между собой грызутся.

Разговор с командой был коротким и жестким. Наемники любят деньги гораздо больше, чем верность Костылю-старшему. Когда я вывалил перед ними сумки с налом, которые отец выдал мне «на операционные расходы», и пообещал дарственные на ликвидную недвижимость через доверенных лиц Инги, их глаза загорелись азартным огнем. Они не задавали лишних вопросов. Им было глубоко похуй, куда делся «товар», если за это платят десятилетнюю зарплату.

Через три часа сухогруз резко сменил курс, полностью отключив все маяки и транспондеры. Мы шли в кромешной темноте, как судно-призрак, разрезая холодные волны.

Мы вернулись в город через сутки, под покровом густого тумана. Инга подготовила всё безупречно. Нас не повезли в трущобы или за город — это было слишком очевидно и читаемо. Мы спрятались на самом виду. Инга отдала нам дом своих родителей в пригороде, о котором никто из окружения не знал. Старики Инги вместе с родственниками переехали давно, дом стоял законсервированным. Идеальное место, чтобы стать абсолютными невидимками.

Я занес Тасю в комнату на руках. Она была в каком-то тяжелом трансе, почти не реагировала на реальность, просто смотрела перед собой пустыми глазами. Я аккуратно усадил её на кровать, чувствуя, как она вздрагивает от каждого моего прикосновения, словно от удара током.

— Всё, Тась... — я опустился перед ней на колени, не решаясь коснуться её лица. — Мы на месте. Больше никто нас не найдет. Корабль исчез, отец думает, что мы на дне. Ты в безопасности.

Я смотрела на её бледное, застывшее лицо и понимал: цена нашей «свободы» — это моя пожизненная кабала у Инги. Эта сука будет высасывать из меня жизнь. Но когда я увидел, как Тася медленно поднимает на меня глаза, в которых больше не было того смертельного, парализующего ужаса — только бесконечная усталость и печаль — я понял, что отдал бы еще в десять раз больше.

— Я обещал, что никто тебя не тронет, — прошептал я, сжимая её ледяные пальцы. — Теперь мы будем жить здесь. По моим правилам. Но ты будешь в полной безопасности. Клянусь. Я выжгу любого, кто посмотрит в твою сторону.

Инга зашла через час, когда Тася уже лежала, бездумно уставившись в потолок. Она окинула нас оценивающим взглядом и задержалась на мне, медленно облизывая губы. В её глазах горела победа.

— Отличная конура для влюбленных смертников, — усмехнулась она. — Не забывай про наш маленький уговор, Янни. Первая «встреча» — в следующую пятницу. Я приеду сама. Подготовься как следует, я не люблю вялых мальчиков.

Я молча кивнул, чувствуя вкус желчи во рту. Она развернулась и вышла, громко цокая каблуками по паркету, оставив нас в тишине нашей новой, фальшивой, но единственно возможной свободы. Я обернулся к Тасе. Она закрыла глаза. Теперь мы были одни в этом мире, и я не знал, смогу ли я когда-нибудь смыть с себя запах её крови и своего предательства.