Глава 2

Таисия Картамазова

Голос Костыля-старшего не просто звучал — он вибрировал в самом воздухе, вытесняя кислород. Это был низкий, рокочущий бас человека, который привык, что после его слов наступает либо тишина, либо смерть. Когда он произнес мою фамилию, «Картамазова», медленно пробуя её на вкус, словно старое коллекционное вино, по моей спине пробежал настоящий ледяной разряд. Это не было случайным узнаванием. Это было долгожданное столкновение охотника с добычей, которую он выслеживал годами, просто не подавая виду.

Он не просто сидел передо мной в этом глубоком кожаном кресле, которое больше походило на трон. Он возвышался надо мной ментально, подавляя самой аурой своей власти. Его взгляд, тяжелый и немигающий, буквально вскрывал мою черепную коробку. Я чувствовала себя как подопытное насекомое под микроскопом: он листал мою жизнь, как старую, изъеденную грибком книгу, где на каждой странице — боль, сиротство и эхо отцовских грехов.

— Я знал его. Мы все его знали, — повторил он, и его зрачки чуть расширились, когда он зафиксировал мой испуганный взгляд.

На той стороне его лица, которую пощадило пламя, заиграла ухмылка — тонкая, понимающая и бесконечно жестокая. В ней не было тепла, только торжество хищника, загнавшего жертву в угол. От этого выражения лица мне стало физически тошно. Желудок скрутило спазмом, и на мгновение мне показалось, что стены VIP-ложи начали сужаться, а грохот басов с танцпола превратился в удары огромного молота по моей голове. Хотелось сорваться с места, бежать, не разбирая дороги, расталкивая локтями разгоряченную толпу, лишь бы не чувствовать на себе этот свинцовый взор.

Ян, к моему нарастающему ужасу, пребывал в каком-то блаженном трансе. Мой верный друг, мой названый брат, который обычно за версту чуял опасность, сейчас был полностью ослеплен неоновым блеском «Цитадели». Для него, пацана, видевшего в жизни только облупленные стены детдома и пыль подворотен, слова «Я знал твоего отца» прозвучали как пропуск в элиту. Он не слышал в них угрозы. Он слышал признание. Ян даже подался вперед, его пальцы вцепились в край столика, а глаза горели лихорадочным, почти фанатичным блеском. Он был готов слушать байки о «великом Артёме», не понимая, что каждая такая история — это еще один гвоздь в гроб нашей свободы.

— Ну, если вы знали его, то вам не составит труда понять одну простую вещь, — я заговорила, и собственный голос показался мне чужим. Он был хриплым, надтреснутым, но в нем еще теплилась яростная гордость, которая помогала мне выживать в приюте. — Отцовские гены — это, конечно, мощный бэкграунд, но я — это не он. Я сама по себе. И что бы там ни произошло в те годы, меня это не касается. Я не собираюсь платить по чужим счетам.

Костыль-старший не ответил сразу. Он медленно, с каким-то пугающим изяществом, откинулся на спинку дивана. Вокруг него клубился тяжелый, сизый дым дорогой сигары, который смешивался с ароматом парфюма — дорогим, терпким, отдающим кожей и металлом. Этот запах казался мне запахом самой смерти. Он поднял два пальца, и Инга, которая до этого момента казалась лишь частью интерьера, бесшумно скользнула к нему. Она протянула ему бокал, в котором плескалась янтарная жидкость — густая, маслянистая, отражающая всполохи неона.

— О, девочка... — Костыль сделал глоток, и его кадык медленно дернулся. — Прошлое — это не счет в банке, который можно закрыть. Это тень. И чем ярче горят огни этого города, тем длиннее и чернее становится твоя тень. Ты можешь бежать, можешь менять имена, можешь забиться в самую глубокую нору, но оно настигнет. Оно всегда хватает за пятки тех, кто пытается его игнорировать. И чем быстрее ты бежишь, тем болезненнее будет падение, когда оно сделает подсечку.

Его глаза превратились в две ледяные щелки. В них не было ни грамма сочувствия к сироте, только холодный расчет.

— Твой отец, Артём Картамазов, был человеком редкого упрямства. Старой закалки. Он верил в принципы там, где нужно было верить в выгоду. Он не захотел гнуться. А ты знаешь, что бывает с теми, кто не гнется? Их ломают. Громко, со вкусом, так, чтобы щепки летели во все стороны. И иногда, чтобы сломать одного такого «несокрушимого», приходится задействовать целую армию. И расплачиваться за это приходится не только ему, но и тем, кто несет его кровь. До седьмого колена.

У меня перехватило дыхание. Он говорил о гибели моего отца так просто, словно обсуждал неудачную сделку или поломку автомобиля. В его интонациях не было раскаяния, только сухая констатация факта: Артём не вписался в систему, и система его переварила. Мой мозг лихорадочно искал лазейку, но тело сковал паралич. Я чувствовала, как под диваном разверзается бездна, готовая поглотить нас обоих.

— Не нужно меня запугивать вашими криминальными хрониками, — я буквально выплюнула эти слова, хотя чувствовала, как предательски дрожит нижняя губа. — Я не из тех, кто гнется. И уж точно не из тех, кто позволит себя сломать. Мы здесь случайно, и так же случайно уйдем.

Инга, всё это время стоявшая по правую руку от хозяина, вдруг издала короткий, сухой смешок. Её лицо, тщательно прорисованное косметикой, напоминало маску из дорогого фарфора — идеальную и совершенно безжизненную.

— Какая экспрессия, — промурлыкала она, и её голос был похож на шелест шелка по острому лезвию. — Полно вам, Константин. Зачем грузить молодежь старыми обидами? Посмотри на неё, какая девочка. С таким лицом, — она внезапно подалась вперед и провела длинным, ледяным пальцем по моей скуле, — нужно стоять на витрине этого мира, а не гнить в казенных стенах. Тебе нужны деньги, Таисия. Огромные деньги. Ведь жизнь вне забора детдома — это не прогулка в парке. Это война. А на войне без патронов делать нечего.

Я инстинктивно отпрянула, но её прикосновение оставило на коже неприятный, жгучий след. Откуда она знала про наше положение? Хотя дурацкий вопрос. Для таких, как они, мы — открытая книга. Наши дешевые куртки, наши вечно голодные глаза, наш запах дешевого мыла и столовской каши — всё это вопило о нищете.

— В «Цитадели» всегда ценят... свежий материал, — Инга сделала паузу, бросив короткий взгляд на Костыля-старшего, словно проверяя, не зашла ли она слишком далеко. Он едва заметно кивнул, продолжая изучать меня, как интересную энтомологическую находку. — У нас есть вакансии. Официантка в VIP-зале — это чаевые, которые твоя директриса не заработает за год. Или... ты могла бы стать моей личной помощницей. Обучу тебя всему: как ходить, как смотреть, как управлять мужчинами. Зарплата будет такой, что ты забудешь слово «нужда» навсегда.

Мой разум на мгновение помутился. Цифры, которые она озвучила в полунамеках, казались чем-то из области фантастики. Это был не просто шанс — это был золотой билет из ада. Если я соглашусь, нам с Яном не придется скитаться по вокзалам после выпуска. У нас будет квартира, еда, безопасность... Но какой-то глубокий, животный инстинкт внутри меня кричал: «Беги! Это наживка! Внутри этой конфеты — цианид!»

В этот момент атмосфера в ложе изменилась. Это не было шумом или движением, это было изменение самого давления. Из тени, плавно и бесшумно, возник Лёха Костыль. Он не вошел — он просто материализовался рядом с отцом. Его присутствие подействовало на меня странно: если от Костыля-старшего веяло могильным холодом, то от Лёхи исходила молодая, хищная энергия. Он был как лезвие, которое только что достали из морозилки.

Он был одет во всё черное, и эта темнота словно поглощала свет ламп. Его движения были лишены суеты, в каждом жесте сквозила уверенность зверя, который знает, что он здесь хозяин. Лёха не смотрел на Ингу, он даже не удостоил взглядом Яна. Весь его фокус был сосредоточен на мне. Его глаза — темные, глубокие, с каким-то странным мерцанием — впились в моё лицо. Он изучал меня не так, как его отец. Отец видел во мне инструмент или старый долг. Лёха видел что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

— Что эти... малявки... здесь забыли, отец? — Голос Лёхи был низким, в нем слышалась такая запредельная надменность, что моя гордость тут же вздыбилась, вытесняя страх. Он произнес слово «малявки» так, словно мы были грязью, прилипшей к его дорогому ботинку.

Старший Костыль презрительно хмыкнул, переводя взгляд с сына на меня.

— Это не просто малявки, Алексей. Это наше наследие. Я предлагаю им... войти в семью. Свежая кровь всегда полезна для бизнеса.

Затем он посмотрел на Яна. Тот замер, не смея пошевелиться под взором двух главных хищников города.

— А ты, парень, — Костыль-старший усмехнулся, — выглядишь так, будто готов грызть глотки. Мне нужны люди в службу безопасности. Спортивные, дерзкие, те, кому нечего терять. Хочешь перестать быть никем и стать частью силы, которая правит этим городом?

Я видела, как Ян сглотнул. Я видела, как в его зрачках отразилось всё: и блеск золотых часов на руке Костыля, и мощь Лёхи, и перспектива наконец-то перестать быть жертвой. Его предохранители сгорели. Весь мой скепсис, все предупреждения о том, что это «дно», испарились под жаром искушения.

— Я... я согласен! — Голос Яна сорвался на высокой ноте, но он тут же взял себя в руки. — Я готов работать. На любых условиях.

Я сжала челюсти так, что зубы скрипнули. Это был конец. Он заглотнул крючок вместе с леской и грузилом. А я... я не могла оставить его здесь одного. Мы были связаны годами. Если он идет в этот огонь, я пойду за ним, чтобы попробовать его оттуда вытащить.

— Тась, — Ян обернулся ко мне, его лицо так близко, я видела капельки пота на его лбу. Он схватил мою ладонь, и его рука была горячей, почти лихорадочной. — Мы сможем. Вместе. Я буду рядом, я выучусь на охранника, я тебя в обиду не дам. Клянусь тебе, это наш шанс! Больше такого не будет!

Его голос дрожал от надежды. Это была та надежда, которая убивает медленнее всего. Я посмотрела на его умоляющее лицо, потом на застывшую маску Инги, и наконец — на Лёху. Тот стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде читалось откровенное раздражение. Он наблюдал за нашими душевными терзаниями как за дешевым цирковым представлением.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как на шее затягивается невидимая петля. — Я согласна на место помощницы.

Инга расплылась в улыбке, которая не затронула её глаз.

— Умница. Зарплата тебя приятно удивит. Перспективы... о, Таисия, ты даже не представляешь, какие двери перед тобой откроются. Ты станешь лицом этого заведения. Нашим бриллиантом.

Лёха Костыль, до этого момента хранивший молчание, вдруг сделал шаг вперед. Он взял со стола бокал, который до этого крутил в руках, медленно поднес его к губам, не сводя с меня ледяных глаз. Сделав глоток, он произнес своим низким, бархатистым, но пропитанным ядом голосом:

— В таком случае... буду у тебя первым... гостем.

Эти слова ударили по Яну сильнее, чем если бы его хлестнули наотмашь. Его лицо мгновенно изменилось. Весь восторг, вся эта мальчишеская радость от «входа в высший свет» осыпались прахом. Он посмотрел на Лёху, потом на меня, и в его глазах я увидела такой ужас, от которого у меня самой похолодело внутри. Что-то в этой фразе — «первый гость» — несло в себе скрытый, грязный смысл, который Ян понял сразу, а я лишь смутно предчувствовала.

Он сжал мою руку так сильно, что я едва не вскрикнула. Его пальцы буквально впились в мою плоть. Не говоря ни слова, он резко развернулся и потащил меня прочь из ложи. Мы пробирались сквозь толпу как сквозь густой кисель. Грохот музыки теперь казался мне воплями грешников, а вспышки стробоскопа — ударами молний. Мы вырвались из «Цитадели» как ошпаренные.

Ночной воздух ударил в лицо, но он не принес облегчения. Ян не останавливался. Он тащил меня по темным переулкам, подальше от неонового зарева клуба. Его шаги были тяжелыми, дыхание — прерывистым и свистящим.

— Разумовский! — я, наконец, смогла вырваться и остановилась, тяжело дыша. — Да что с тобой? Ты мне чуть сустав не вывернул! Что за истерика? Ты же сам рвался к этим ублюдкам! Тебе пообещали работу, охрану, пушки, о которых ты мечтал... Что Лёха имел в виду под этим чертовым «гостем»?

Ян обернулся. В свете тусклого уличного фонаря он выглядел как старик. Лицо серое, глаза ввалились.

— Это была ошибка, Тася. Худшая в нашей чертовой жизни. Мы зашли не в ту дверь. Я... я дурак. Я ослеп. Ты не поняла, на что Инга намекала? Какая к черту «помощница» в таком месте? Там нет помощниц, Тась.

Он подошел ближе и схватил меня за плечи, тряхнув так, что зубы клацнули.

— Нам надо валить! Завтра же. Соберем манатки, свалим в другой город, к черту аттестаты. Устроюсь на стройку, на мойку, буду в две смены пахать, только бы ты к этому клубу на пушечный выстрел не подходила! Слышишь меня?!

— Ты бредишь! — я оттолкнула его. — У нас нет ни копейки! Нас поймают через два часа и вернут. Как же мы без дене...

— Плевать на бабки! — рявкнул он, и эхо его крика отразилось от бетонных стен промзоны. — Ты не понимаешь, во что мы вляпались. Костыли — это не бизнесмены. Это пауки. И мы уже в паутине.

Мы почти дошли до стены детдома, когда реальность нанесла свой первый удар. Из тени старых тополей бесшумно, как акула в темной воде, выкатился огромный черный внедорожник с наглухо тонированными стеклами. Он преградил нам путь, мягко зашуршав шинами по гравию. Сердце ушло в пятки.

Двери открылись одновременно. Из салона вышли двое. Массивные, в одинаковых кожаных куртках, с лицами, на которых застыла скука профессиональных палачей. Они не выглядели угрожающе — они выглядели как неизбежность. Ян инстинктивно задвинул меня за спину, его кулаки сжались до белизны.

— Костыль просил передать, — заговорил один из них. Его голос был лишен эмоций, ровный и сухой, как шуршание наждачной бумаги по дереву. — Что отказ он не принимает. Директор вашего заведения уже уведомлена о вашем трудоустройстве. Теперь вы — часть структуры. Пока вы живете в этом городе, вы дышите с его разрешения. Завтра в восемь вечера машина будет здесь.

— Мы передумали! — хрипло выкрикнул Ян, делая шаг вперед. — Нам не нужна ваша работа! Один из громил едва заметно ухмыльнулся. В его глазах отразился свет далекого фонаря — холодный и мертвый.

— А вас никто не спрашивал, щенки. Это не предложение. Это приказ. Не явитесь — будем искать вас через морг. Считайте это вашей «производственной практикой».

Машина так же бесшумно тронулась и растворилась в ночной мгле, оставив после себя лишь запах жженой резины и наш страх. Ян стоял неподвижно несколько минут. Потом он вдруг с силой запустил пальцы в волосы, сжимая их так, будто хотел выдрать с корнем. Он начал материться — грязно, отчаянно, по-взрослому. Я никогда не видела его таким раздавленным. Даже когда его избивали толпой старшаки, он плевался кровью и улыбался. Сейчас же он выглядел как человек, который сам, своими руками, захлопнул за собой дверь камеры смертников.

— Прости меня, Тася... — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось заплакать. — Я сам нас туда завел.

— Эй, Разумовский, ну ты чего? — я попыталась выдавить улыбку, хотя мои колени мелко дрожали. — Мы и не из такого дерьма выбирались. Помнишь, как мы залезли на склад к барыгам? Ничего, поработаем пару месяцев, скопим жир и рванем. Что они нам сделают? Мы же дети системы, за нас горой...

— Нет больше никакой системы, Тася, — обрезал он, и его взгляд был направлен куда-то сквозь меня. — Есть только Костыль. Весь этот город — их ферма. А мы — просто скот, который решили забить пораньше.

Когда мы перелезли через забор, нас уже ждали. На крыльце, залитом желтоватым, болезненным светом единственного фонаря, стояла Анна Степановна. Наша заведующая, которая обычно смотрела на нас с усталой добротой, сейчас казалась чужим, холодным существом. Рядом с ней застыли дежурные воспитательницы.

Расправа была мгновенной. Нас не стали слушать. Анна Степановна лишь коротко кивнула, и нас развели по разным крыльям здания. Изоляторы — холодные бетонные коробки с железными койками — стали нашим приютом на эту ночь. Но страшнее всего были слова заведующей, когда она проходила мимо моей двери.

Она остановилась, её тяжелая рука легла на засов. Она посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде я прочитала приговор.

— Какие же вы еще глупые... маленькие дети, — прошептала она, и в её голосе была горькая, безнадежная жалость. — Вы хоть понимаете, кому вы продали свои души за одну ночь? В этом городе есть правила. И Костыль — это тот, кто эти правила пишет кровью. Теперь никто... никто в этом мире не сможет вам помочь. Даже я. Вы больше не принадлежите государству. Вы принадлежите «Цитадели».

Дверь изолятора захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом, от которого задрожали стены. Я осталась в полной темноте. В голове, как заезженная пластинка, крутились слова Лёхи: «Буду у тебя первым гостем». Я свернулась калачиком на жестком матрасе, пытаясь унять дрожь.