Глава 3

В VIP-ложе «Цитадели» всё еще висел тяжелый, липкий запах страха, оставленный детдомовцами. Для случайного гостя он был бы удушливым, но для тех, кто остался за массивным столом из мореного дуба, этот аромат унижения был слаще самого дорогого парфюма. Снизу, сквозь толстые слои бетона и армированного стекла, доносился глухой, утробный ритм танцпола — музыка долбила по нервам, словно отбойный молоток, но здесь, в коконе звукоизоляции, царила тишина высшего порядка. Тишина хищников, замерших перед дележом добычи.

Инга медленно, почти ритуально, пригубила ярко-алый коктейль. Её взгляд был прикован к закрывшейся за Яном и Тасей дубовой двери. На лице женщины застыла маска профессионального оценщика антиквариата, обнаружившего в куче хлама подлинник эпохи Ренессанса.

— Девчонка — чистокровный оригинал, — прохрипела она, нервным жестом поправляя безупречно уложенный локон. — Взяла всё самое лучшее от родителей. Порода видна в каждом движении, в этом вызывающем повороте головы, в упрямом подбородке. Лера была признанной красавицей, изящной, как статуэтка, но в этой девке... в ней полыхает дикий огонь Артёма. Тот самый, который когда-то сжигал города.

Лёха, до этого момента подчеркнуто безразлично наблюдавший за игрой пузырьков в своем стакане с виски, медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было сочувствия — только ледяное, концентрированное презрение.

— И поэтому ты, в порыве «родственной любви», решила запихнуть её в бордель? — его голос прозвучал негромко, но хлестко, как удар стека по тонкой коже. — Тонкая работа, Инга. Ювелирная. Найти дочь старого врага и поднести ей на блюдечке перспективу обслуживания пьяных мажоров и зажравшихся чинуш. Настоящий жест доброй воли.

Инга не отвела взгляда. Она лишь рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом, в котором не было ни капли веселья, лишь горечь многолетней выдержки.

— Бордель? Не будь таким занудой, Алексей. В нашем мире это называется «социальный лифт». Это бизнес. Это роскошь, блеск, тяжелый шелк и власть над теми, кто платит. Она сама не заметит, как втянется, когда поймет, что единственная альтернатива — это до пенсии мыть жирные полы в привокзальной чебуречной за гроши. Девочки с такой внешностью и таким прошлым очень быстро понимают вкус настоящих, хрустящих денег.

Лёха криво ухмыльнулся, качнув стаканом так, что лед звякнул о стекло.

— Ты судишь по себе, — бросил он коротко, словно ставя диагноз.

Лицо Инги мгновенно исказилось. Фарфоровая маска «светской львицы» дала глубокую трещину, обнажая первобытную ярость.

— Да что ты знаешь обо мне, щенок?! — она почти выплюнула эти слова, подавшись вперед всем телом, так что цепочки на её шее жалобно звякнули. — Ты еще в пеленки гадил и сопли кулаком вытирал, когда я прогрызала себе путь к этому столу! Ты родился с золотой ложкой в заднице, а я...

— Заткнись, Инга.

Голос старшего Костыля прозвучал негромко, почти вкрадчиво, но женщина осеклась на полуслове, словно ей невидимой рукой перекрыли кислород. Она обмякла в кресле, тяжело дыша.

Костыль-старший медленно повернул голову к ней. Его живой глаз, не скрытый повязкой, горел недобрым, ядовитым светом, напоминающим болотный фосфор.

— Не забывайся, дорогая. Напомнить тебе, как восемнадцать лет назад ты, словно плешивая кошка, втиралась в компанию к Артёму? Как плела интриги, чтобы Картамазов клюнул на твою же двоюродную сестру, надеясь через неё подобраться к нему? Ты тогда была совсем не против раздвигать ноги перед моим братом Валетом, да и Сизый тебя стороной не обходил. Сколько членов и дорожек кокаина через тебя прошло — только архивам преисподней известно. Так что сиди тихо и не смей раскрывать рта о морали или труде. Твой удел — подавать блюдо вовремя.

Инга побледнела настолько, что стала похожа на привидение. Её губы превратились в узкую белую нить, рука нервно сжала расшитую бисером сумочку.

— Это было слишком давно... — прошептала она, глядя в темный угол ложи. — Сколько можно меня этим попрекать?

— Ровно столько, сколько я посчитаю нужным для твоего тонуса, — отрезал Костыль, теряя к ней интерес.

Лёха наблюдал за этой сценой с холодным любопытством энтомолога. Грязь из прошлого его не пугала и не удивляла — он вырос в ней. Он смотрел на отца, ожидая главного.

— И что в итоге? — спросил Лёха. — Какой план на девчонку?

Костыль-старший ядовито ухмыльнулся. Он откинулся на спинку массивного кресла, и глубокие тени от шрамов сделали его лицо похожим на ритуальную маску демона.

— Я ждал этого дня слишком долго, Алексей. Судьба — ироничная сука. В моих руках теперь такой туз, о котором я и мечтать не смел в самые мрачные годы. Дочь моего злейшего врага, плоть от плоти человека, который лишил меня половины лица и статуса... Да ещё и такой редкий цветочек. Я с огромным удовольствием поиграю с ней. Я хочу разрушить всё, что в ней осталось от Картамазова. По кусочку, по волокну. Сначала сломать волю, потом — гордость, а в конце — оставить пустую оболочку.

Лёха поставил стакан на стол. Стук получился глухим и окончательным, как звук забиваемого гвоздя.

— Отдай её мне, — произнес он тоном, который не предполагал дискуссий. — Пока я с ней не наиграюсь, единственным клиентом у неё буду я один. Никаких просмотров, никаких «стажировок» с посторонними. Никто другой к ней не прикоснется, пока я не разрешу.

Костыль-старший противно сморщился, словно случайно откусил лимон.

— «Только я один»... Дежавю, Алексей. Где-то я уже слышал этот пафос. Ах да, Картамазов пел ту же самую слюнявую песню про свою принцессу Леру. Неужели и в тебе проснулись гены романтика? Вздумал в любовь поиграть с дочкой врага?

Лёха вдруг рассмеялся. Это был короткий, злой, лающий смех человека, у которого вместо сердца — отполированный кусок антарктического льда.

— Любовь? Не смеши меня, отец, это слово не из моего лексикона. Ни одна баба еще не заставила меня даже задержать взгляд дольше, чем на одну ночь. А этой... этой точно не удастся. Мне плевать на её чувства, на её слезы или молитвы. Просто она — интересное, породистое мясо, которое хочется распробовать лично, без посредников. Кровь врага всегда вкуснее, когда она теплая и принадлежит только тебе. Разве не ты вбивал мне это в голову?

Лёха подался вперед, входя в круг света от низко висящей лампы. Его глаза опасно блеснули.

— И не забывай одну важную деталь, старик. Я восемнадцать лет прожил в том самом гадюшнике, где сейчас кантуются эти двое. Ты вспомнил о моем существовании, только когда мне стукнуло шестнадцать и тебе понадобился верный пес с твоей фамилией и крепкими кулаками. Так что технически — ты мой должник за все те годы в обносках. Вставай в очередь. Эту девчонку забираю я.

Костыль-старший долго молчал, вглядываясь в лицо сына, пытаясь найти там слабость. Между ними искрило такое напряжение, что, казалось, воздух в ложе вот-вот вспыхнет озоном. Наконец, старший коротко, почти незаметно кивнул.

— Хорошо. Посмотрим, как ты её «распробуешь». Но помни мой уговор: если она сломается слишком быстро или ты начнешь проявлять неуместную мягкость — я заберу её себе. И поверь, в моих руках её жизнь станет очень короткой и очень болезненной.

Инга в углу ложи лишь плотнее сжала губы. Она понимала: в этой игре двух Костылей ей отведена роль лишь кухарки, подготавливающей изысканное блюдо к столу.

Вечер в «Цитадели» катился к своему апогею, но для этой троицы он стал лишь прологом к первому акту большой драмы.

Когда старший Костыль, тяжело опираясь на массивную трость с набалдашником в виде черепа, ушел решать вопросы с городскими чиновниками в приватный кабинет, Инга принялась за работу с пугающим, лихорадочным воодушевлением. Она лично занялась обустройством комнаты в закрытом крыле клуба, предназначенном для «особо ценных приобретений».

Это помещение не было похоже на стандартные номера для краткосрочного отдыха. Инга выбрала комнату, напоминающую будуар падшей королевы: стены были обиты тяжелым бордовым бархатом, поглощавшим любой звук, в углу стояло огромное зеркало в золоченой раме с нарочитыми потертостями, а кровать казалась слишком монументальной, слишком хищной для хрупкой детдомовской девчонки.

Лёха стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Инга собственноручно расправляет мельчайшие складки на шелковых простынях цвета запекшейся крови. Он медленно прошелся по комнате — три шага туда, три обратно, — заложив руки в карманы дорогих брюк. Скрип его туфель по лакированному паркету был единственным звуком, прерывавшим шорох ткани.

— Скажи мне, — Лёха остановился у окна, зашторенного тяжелой гардиной, и уставился на свое отражение. — Тебе совсем её не жаль? Родная кровь. Дочь твоей сестры. Твоя племянница, в конце концов.

Инга замерла, прижимая к груди атласную подушку. Она обернулась, и на её лице на секунду промелькнуло нечто, похожее на звериный оскал, прежде чем она привычно нацепила маску заботливой наставницы.

— Жаль? Алексей, ты слишком молод и слишком циничен, чтобы понимать истинную суть милосердия. Я помогаю ей! — она экспрессивно взмахнула рукой, едва не задев вазу. — Здесь, под моим крылом, она заработает за месяц больше, чем честным трудом за десять лет в своей дыре. Она заживет жизнью, о которой другие только мечтают. Я даю ей путевку в мир настоящей роскоши!

Лёха ничего не ответил. Он лишь хмыкнул, изучая Ингу тяжелым, пронизывающим взглядом, от которого ей захотелось поежиться. Он видел её насквозь, до самого дна её черной души. В расширенных зрачках женщины, в её слишком резких движениях плескалась вовсе не забота. Это была гремучая смесь из чистой, дистиллированной злости и удушающей зависти.

Инга смотрела на эту роскошную комнату и видела в ней не Тасю. Она видела в ней саму себя — ту молодую Ингу, которая когда-то так же вошла в этот мир, полная надежд, но растеряла всю чистоту и свежесть в чужих постелях, став лишь дорогой тенью при сильном мужчине. Теперь она хотела испортить Тасю. Растоптать её молодость, сделать её такой же «помятой», циничной и пустой внутри. Это была не просто месть Тасе — это была подлая, запоздалая месть Лере. Матери девочки, которая когда-то получила всё, чего Инга жаждала, и которая сейчас, за границей, даже не подозревала, в какой ад превращают жизнь её ребенка.

Лёха медленно подошел к кровати и сел на край, испытывая жесткость матраса ладонью.

— Выйди, — коротко бросил он, не оборачиваясь.

Инга вскинула брови, собираясь возмутиться его тоном, но, встретившись в зеркале с его ледяными глазами, тут же осеклась. Спорить с младшим Костылем было опаснее, чем с его отцом — у того была логика, у этого — только инстинкты.

— И запомни, — добавил Лёха, когда она уже взялась за ручку двери. — Завтра Тася останется в детдоме. В этот притон она придет только тогда, когда я сам посчитаю нужным. Лично.

Инга обернулась, её лицо перекосило от непонимания.

— Но Костыль-старший ждет результатов... Мы же договорились о графике, о начале «стажировки»...

— Плевать, чего он ждет, — отрезал Лёха, откинувшись на спину и уставившись в потолок, словно разглядывая там невидимые чертежи будущего. — Мест, где я смогу трахать её, у меня предостаточно. Я не собираюсь делить её с запахом твоего дешевого парфюма и этим вульгарным антуражем. Она будет моей личной игрушкой. По моим правилам. Проваливай.

Дверь захлопнулась с тяжелым щелчком, оставив Лёху в звенящей тишине комнаты, которая завтра должна была превратиться в золотую клетку для дочери его врага. Он закрыл глаза, и в темноте перед ним снова возникло лицо Таси — её «волчий», затравленный, но не сломленный взгляд и упрямо сжатые губы.

Он не собирался влюбляться. Он собирался уничтожать. Но делать это он хотел медленно, с наслаждением гурмана, без свидетелей и по собственному, кровавому сценарию.

***

Алексей (Лёха) Костылев.

Возраст: 24 года.

Занятие и роль: «Принц» криминального мира, правая рука своего отца. Ведет дела в клубе «Цитадель».

Характер: Хладнокровный охотник: В отличие от вспыльчивого Артёма, Лёха предпочитает тонкую игру и психологическое давление. Он расчетлив, циничен и не верит в случайности.

Тень отца: Всю жизнь доказывает Костылю-старшему, что он достоин власти, но глубоко внутри презирает мир, в котором вырос.

Отношение к Тасе: Она для него — незаконченное дело прошлого. Он одержим идеей сломать её, чтобы окончательно стереть память о Картамазове, но неожиданно для себя начинает тонуть в её ярости.