Глава 4

Таисия Картамазова

В воздухе детдома № 4 витал душный, сладковатый запах осени, дешевого лака для волос и лихорадочного, почти болезненного предвкушения. Хэллоуин. Единственный день в году, когда обшарпанные стены нашего казенного дома не казались такими давящими. Это был день, когда каждый из нас мог официально перестать быть «сиротой №...» и стать кем угодно: королем, чудовищем или роковой красавицей. Но в этом году праздник ощущался иначе. После той ночи в «Цитадели» и тех леденящих, полных скрытой угрозы слов Анны Степановны, над всеми нами словно завис невидимый топор. Казалось, привычный мир трещит по швам, и за тонкими перегородками наших комнат уже слышится дыхание настоящего, неприкрытого зла.

Ян ушел еще в пять вечера. За ним приехала черная машина — массивная, с наглухо затонированными стеклами, которая смотрелась на фоне нашего старого крыльца как инопланетный корабль. Он заглянул ко мне в комнату всего на секунду. Бледный, сжатый, как взведенная пружина, он отчаянно старался казаться спокойным, но я видела, как ходят желваки на его скулах.

— Сказали, вызвали только меня. Типа «вводный инструктаж» для будущей охраны, — прошептал он, сжимая мои плечи так сильно, что косточки пальцев побелели. В его глазах металась тревога, которую он не мог скрыть. — Тась, умоляю, не выходи за забор. Жди меня здесь, в корпусе. Я обещаю, к одиннадцати буду на вечеринке. Мы отметим всё, как планировали. Слышишь?

Я лишь кивнула, глядя, как он уходит. Внутри всё сжалось в ледяной, неповоротливый ком. Но я запретила себе бояться. В этот вечер я должна была стать другой. Если мир вокруг нас меняется, если нас затягивает в эту «Цитадель», я не могу больше оставаться просто «своим парнем» Яна Разумовского.

— Таська, ну ты скоро там? Глянь, у меня стрелки ровные? — Светка, моя соседка по комнате, уже десятый раз крутилась перед облезлым, покрытым пятнами зеркалом. Она пыталась изобразить из себя мертвую невесту, но из-за волнения губы у неё подрагивали, а белила ложились пятнами.

— Ровные, Свет, успокойся. Ты выглядишь отлично, — отозвалась я, доставая из-под кровати свой заветный сверток.

В комнате было шумно и тесно: девчонки красились, визжали, спорили из-за последней капли помады и делили скудные запасы блесток. Обычно я была душой этого хаоса — наряжалась в какого-нибудь нелепого зомби-бомжа или лохматого оборотня в рваных джинсах, чтобы просто поржать и разрядить обстановку. Но не сегодня. В этом году я выбрала образ Черной Кошки.

И дело было не в грации или накладных когтях. Платье, которое я раздобыла через знакомых девчонок с выпуска, было неприлично коротким и сидело на мне как вторая кожа. Тонкий черный атлас подчеркивал каждый изгиб моего тела, а вырез на спине, доходящий почти до поясницы, заставлял меня чувствовать себя странно — одновременно беззащитной и невероятно сильной.

Я встала перед зеркалом, игнорируя притихших подруг. Черные колготки в мелкую сетку, высокие каблуки, которые визуально делали мои ноги бесконечными и тонкими. Я тщательно подвела глаза, вытягивая стрелки к вискам, делая взгляд хищным, «кошачьим». На губы нанесла густой, почти черный бордовый цвет, который на фоне моей бледной кожи смотрелся пугающе и притягательно. Волосы я распустила — они тяжелыми темными волнами упали на плечи, скрывая тонкие лямки платья. Последний штрих — капля духов, которые я хранила для особого случая. Терпкий, сладковатый аромат пачули и ванили заполнил пространство вокруг меня.

— Ни фига себе... — выдохнула Светка, перестав малевать лицо белилами. — Картамазова, ты это... серьезно? Ты это для кого так? Если для Разумовского, то он точно слюной подавится прямо на пороге.

— А если не подавится, то точно гей. Или дебил окончательный, — добавила Настя, затягивая корсет.

Я промолчала, разглядывая своё отражение. В зеркале была не та пацанка в растянутой толстовке, которая лазила по стройкам и дралась с пацанами за гаражами. Там была женщина. Опасная, красивая и доведенная до края. Я решила твердо: сегодня. В одиннадцать часов. Когда Ян вернется из своего этого «инструктажа», я не буду его адъютантом. Я скажу ему всё. Про те годы, когда я замирала от каждого его случайного прикосновения, про то, как ревновала к каждой тени, мелькнувшей рядом с ним, про то, что он — мой единственный воздух в этом гнилом, пропитанном ложью городе.

Я надела ободок с аккуратными кожаными ушками. Взгляд в зеркале был решительным, почти стальным.

— Ну что, кошечка, — прошептала я самой себе, поправляя прядь волос. — Сегодня или никогда. Либо он увидит во мне ту, за которую стоит драться до последнего вздоха, либо...

Я не договорила. В коридоре раздался первый резкий звонок к началу праздника.

Время медленно, тягуче ползло к одиннадцати. Я то и дело поправляла и без того идеальный макияж, прислушиваясь к каждому шороху за дверью и каждому звуку с улицы. В актовом зале уже вовсю гремела музыка, вибрация басов долетала до моей комнаты глухими ударами, похожими на биение гигантского сердца. Но я не шла туда. Я ждала его.

Внезапно комнату разрезал резкий, ослепляющий свет автомобильных фар. Я замерла, а затем медленно, с замиранием сердца, подошла к окну. Моя комната выходила прямо на парадный двор. То, что я там увидела, заставило моё сердце пропустить удар, а затем болезненно, с хрустом, сжаться.

Три массивных черных внедорожника, не стесняясь, заехали прямо в центр двора, сминая колесами жухлую, пожелтевшую управу и демонстративно игнорируя все правила нашего заведения. Это было запрещено всем, кроме «благодетелей». Обычно люди Костыля приезжали днем: чинно выгружали коробки с продуктами или тюки с одеждой, сохраняя лицемерную видимость благотворительности. Но этот ночной визит не имел ничего общего с помощью сиротам.

Дверь ведущей машины рывком распахнулась, и на свет вышел Лёха Костыль. В свете фар его мощная фигура в черном казалась вырезанной из ночного кошмара. Следом за ним высыпали его друзья — те самые холеные, уверенные в своей безнаказанности парни из VIP-ложи «Цитадели» — и пара развязных девиц в кричащих нарядах. Их вульгарный смех долетел даже до моего второго этажа, разрезая ночную тишину как бритвой.

Но не Лёха заставил мои пальцы впиться в подоконник до белизны суставов.

Из второй машины вышел Ян. Он выглядел иначе — в новой дорогой черной куртке, которая сидела на нем идеально, с аккуратно уложенными волосами. Он всё так же был напряжен, но в его позе появилось что-то новое, отталкивающее. И он был не один. Под руку его цепко держала высокая брюнетка из «Цитадели». Она что-то весело, интимно шептала ему на ухо, прижимаясь всем своим холеным телом, а Ян... Ян не отстранялся. Он шел рядом с ней, и в его движениях сквозила странная, чужая мне уверенность. Уверенность человека, который нашел себе место получше, чем старый детдом.

Внутри меня что-то с дребезгом рухнуло. Моё короткое атласное платье, макияж, на который я убила два часа, эти чертовы кожаные ушки — всё это в один миг показалось мне нелепым, жалким и дешевым. Я готовилась признаться в любви, а он привел в наш единственный безопасный мир чужаков. Он привел девку, которая смотрела на наши стены с нескрываемым брезгливым любопытством.

Стало невыносимо горько. Наш детдом, который Анна Степановна так отчаянно старалась уберечь от грязи внешнего мира, в один момент превратился в проходной двор для мажоров и бандитов. И мой лучший друг, мой Ян, был тем, кто фактически открыл им эти ворота.

Я увидела, как Лёха остановился посреди двора и медленно, словно хищник, почуявший добычу, поднял голову. Он безошибочно уставился прямо в моё окно. Он не мог видеть меня за занавеской в темноте, но я была готова поклясться: он знает, что я здесь. Он чувствовал мой взгляд, мой страх и мою ярость.

Дверь комнаты резко, с грохотом распахнулась. На пороге появилась Маша — вечно неунывающая девчонка из младшей группы, в костюме ведьмы со сбившимся набок колпаком.

— Картамазова, ты чего тут сырость разводишь? — Маша уперла руки в бока, оглядывая мой воинственный наряд и уже успевшую чуть размазаться тушь. — Там такое творится! Весь двор в черных тачках, мажоры приперлись, Ян какую-то фифу притащил... А ты тут сидишь и в стену пялишься? Пошли быстро!

— Не хочу я никуда идти, Маш, — я отвернулась к окну, стараясь скрыть дрожащий голос. — Пусть развлекаются со своими «фифами». Мне и тут неплохо. Оставь меня.

Маша подошла вплотную и с неожиданной силой развернула меня к зеркалу.

— Слушай меня сюда, Таисия Артёмовна. Ты — Картамазова. Ты дочь человека, которого весь этот город до сих пор боится вспоминать вслух. Ты посмотри на себя! Ты сейчас выглядишь так, что любая из этих клубных кукол удавится от зависти на собственных ресницах. Ты хочешь, чтобы они видели, как ты киснешь в углу? Хочешь подарить им эту победу?

Я посмотрела на своё отражение. Маша была чертовски права. В груди вдруг разлилось знакомое, колючее тепло — «картамазовская» ярость, которая всегда помогала мне выживать, когда казалось, что выхода нет. Чего это я разнылась? Из-за того, что Ян привел какую-то пустышку? Это наш последний Хэллоуин в этих стенах. Последняя ночь нашей детдомовской свободы перед тем, как нас окончательно поглотит тьма «Цитадели».

Я схватила ватный диск, одним резким, злым движением стерла черную дорожку слезы и заново подвела глаз. Губы — кроваво-бордовые, взгляд — стальной, холодный. Сопливая девчонка исчезла, на её месте снова была Картамазова, которая не просит пощады.

— Ты права. Пошли. Покажем им, как празднуют в четвертом детдоме, — я подхватила Машу под ручку, и мы, громко, почти истерично хохоча, вылетели из комнаты.

В актовом зале стоял дым коромыслом. Наш Слава, местный умелец по части звука, выжимал из старых, хрипящих колонок абсолютный максимум: тяжелые басы колотили прямо в грудную клетку, сбивая дыхание. Свет мигал в такт бешеному ритму — всполохи синего, красного и ядовито-зеленого. Ребята действительно потрудились на славу, превратив облезлый зал со скрипучим паркетом в подобие стильного, пугающего склепа. Повсюду висела серая марля, имитирующая паутину, из углов скалились тыквы с горящими глазами.

Я не смотрела по сторонам. Я ворвалась в самый центр толпы, в круг танцующих девчонок, и начала двигаться так, будто это был последний танец в моей жизни. Я закрыла глаза, отдаваясь ритму, чувствуя, как короткое платье взлетает при каждом движении, как шелк ласкает кожу.

— Ну ничего себе Картамазова отжигает! — одобрительно присвистнули наши мальчики, расступаясь и давая мне больше пространства.

Я прыгала, громко подпевала трекам, смеялась в лицо неоновым лампам. Адреналин вытеснил душевную боль, оставив только чистую, звонкую энергию. Я видела периферийным зрением, как мажоры Костыля стоят у входа, скрестив руки на груди, и с интересом наблюдают за «местными». Но мне было плевать.

Наконец, окончательно запыхавшись, я отошла к стене, чтобы перевести дух. Моя кожа блестела от пота, сердце колотилось где-то в горле. И в этот момент я столкнулась с ним взглядом.

Ян стоял на противоположной стороне зала. Его «спутницы» рядом уже не было — видимо, она ушла за напитками или нашла себе компанию подороже. Он смотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Его взгляд не просто скользил по мне, он буквально сканировал каждый сантиметр моего тела, с пугающей медлительностью задерживаясь на открытых плечах, на вырезе платья, на бесконечной длине ног в сетке. Он пожирал меня глазами с такой интенсивной, почти осязаемой жадностью, что мне стало трудно дышать. Воздух в зале вдруг стал густым, горячим и липким.

Ян сделал шаг навстречу. Потом еще один. Медленно, не сводя с меня своего потемневшего взгляда, он сокращал расстояние, расталкивая танцующих. В этот момент Слава, словно чувствуя момент, сменил бешеный ритм на тягучую, обволакивающую медленную мелодию. Ян подошел вплотную. От него пахло дорогим импортным табаком, что было странно, ведь Ян никогда не курил, и чем-то еще — резким, чисто мужским, запахом дорогой кожи, силы и больших денег.

— Потанцуешь со мной? — его голос был низким, непривычно хриплым и вибрирующим.

Я молча, не говоря ни слова, вложила свою ладонь в его руку. Всё было по-другому. Ян уходил в «Цитадель» испуганным, загнанным мальчишкой, а вернулся... мужчиной. В его движениях появилась новая, пугающая уверенность, какой-то хищный, сытый блеск в глазах. Что могло случиться за эти несколько часов?! Какую цену он заплатил за эту перемену?

Когда его тяжелые руки легли на мою талию, я непроизвольно вздрогнула. Раньше он касался меня бережно, почти по-братски, словно боялся сломать или обидеть. Сейчас его ладони прижали меня к себе так плотно, что я почувствовала каждую напряженную мышцу его тела. Это было собственническое, властное объятие. Он словно заявлял свои права на территорию, которую раньше считал просто дружеской.

— Ты сегодня... — он запнулся, обжигая моё ухо своим горячим дыханием. — Ты зачем так вырядилась, Картамазова? Хочешь, чтобы я прямо здесь с ума сошел? Чтобы я всех этих уродов перестрелял, которые на тебя пялятся?

— Да брось, Ян. Обычный наряд кошки. Хэллоуин же, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал от той бури, что поднялась внутри.

— Обычный? Да на тебя только слепой сейчас не смотрел. Ты когда успела так вырасти, Таська? Когда успела стать такой... — он не договорил, сильнее вжимаясь в меня.

Я хотела ответить что-то дерзкое, язвительное, напомнить ему про брюнетку во дворе, но слова застряли в горле. В этом новом Яне было что-то, что одновременно дико притягивало и заставляло всё мое нутро сжиматься от предчувствия неминуемой беды.

Танец становился всё теснее, превращаясь в нечто опасное, почти интимное на виду у всех. Ян вел меня так уверенно, что у меня кружилась голова. Его близость, жар его тела и этот новый, хищный блеск в глазах лишали меня остатков воли.

— Ты другая сегодня, Тась, — прошептал он, и его губы почти коснулись моей мочки, посылая разряды тока по всему телу. — И я другой. Хватит играть в «своих пацанов». Я весь вечер, пока был там, думал только о тебе.

— О чём именно? — выдохнула я, чувствуя, как сердце заходится в сумасшедшем ритме.

Ян прижал меня к себе еще плотнее, так, что между нами не осталось даже прослойки воздуха. Его рука соскользнула чуть ниже моей талии, по-хозяйски, грубовато сминая тонкий атлас платья.

— О том, что я хочу подарить тебе твой первый настоящий поцелуй. Здесь. Прямо сейчас. Чтобы каждый в этом зале — и наши, и эти мажоры — видели, что ты — моя. И только моя.

Его слова обожгли меня. Это было так дерзко, так непохоже на прежнего Яна, что я на мгновение забыла, как дышать. Он медленно начал наклоняться к моему лицу, его глаза потемнели, становясь почти черными, как ночное небо...

В этот момент свет в зале резко, со щелчком погас, сменившись на зловещее, кроваво-красное мерцание стробоскопов. Слава врубил тяжелый, скрежещущий саундтрек из какого-то хоррора, от которого закладывало уши.

— Начинаем главную игру ночи! — закричал кто-то в микрофон, перекрывая гул. — Тема — «Охота в тумане»! Девушки, у вас ровно минута, чтобы раствориться во тьме этого зала. Парни — ищите своих жертв! Пойманная кошечка принадлежит охотнику до конца танца!

Ян нехотя, с явным раздражением отстранился, но в его глазах всё еще горело невысказанное, темное обещание.

— Дождись меня, — он кивнул в сторону массивной бетонной колонны в дальнем, самом темном углу, затянутой густой искусственной паутиной. — Стань там, только смотри, чтобы тебя раньше меня никто не выследил. Тебя никто не увидит в этой тени, но я буду знать, что ты ждешь.

Я кивнула, чувствуя, как по телу бегут колючие мурашки — то ли от его слов, то ли от жуткой, давящей атмосферы, воцарившейся в зале. Игра началась. Это было истинное безумие: в полумраке мелькали маски монстров, слышались притворные визги девчонок и топот тяжелых ботинок по паркету. Зал заполнился густым дымом из дым-машины, превращаясь в сюрреалистичный лабиринт из теней и неоновых вспышек.

Я пробиралась вдоль стен, стараясь быть незаметной, сердце колотилось в ребра. Мимо пробегали «охотники», которые то и дело выхватывали кого-то из темноты, сопровождая это торжествующим хохотом. Наконец, я добралась до той самой колонны. Здесь было особенно темно, пахло пылью и старым бетоном. Я замерла, прижавшись спиной к холодной поверхности. Секунды тикали в голове. Яна всё ещё не было, хотя я была уверена, что он найдет меня первым.

Внезапно за спиной, совсем рядом, послышался шорох и тяжелое дыхание. Я не успела даже обернуться, как сильные, стальные руки рывком развернули меня и буквально впечатали в колонну.

— Ян... — выдохнула я, закрывая глаза в предвкушении.

Но слова захлебнулись в ответном действии. Меня поцеловали. И это не было похоже на то нежное, трепетное признание, о котором я грезила в своих девичьих снах. Это была яростная, глубокая и почти болезненная атака. Незнакомец действовал с пугающей грубостью: он намертво зажал мои запястья над головой одной рукой, лишая возможности сопротивляться, а другой рывком приподнял мою ногу, вжимаясь в меня всем своим массивным телом. Я почувствовала его возбуждение — твердое и недвусмысленное.

Я начала отчаянно бороться: пыталась высвободить руки, мычала в чужой рот, даже со всей силы укусила его за нижнюю губу, чувствуя металлический вкус крови. Но всё было бесполезно. Парень был слишком крупным, слишком сильным — настоящая стена из мышц и агрессии. Его поцелуй отдавал дорогим виски и какой-то ледяной, расчетливой яростью. Он буквально выпивал мой воздух, не давая ни единого шанса на спасение, пока в глазах не поплыли черные круги.

Когда свет в зале на короткую секунду вспыхнул тусклым рыжим сиянием, я, наконец, смогла извернуться и оттолкнуть его, собрав всю свою силу.

Передо мной стоял не Ян.

Лёха Костыль медленно, с каким-то дьявольским изяществом, вытирал тыльной стороной ладони кровь и мои губы со своего рта. Его взгляд был абсолютно нечитаемым — холодным, как арктический лед, и в то же время насмешливым.

— Ты... ты что творишь, ублюдок?! — я, не помня себя от ярости и унижения, замахнулась и со всей силы влепила ему пощечину. Звук удара был звонким, отчетливым даже сквозь грохот музыки.

Лёха лишь слегка качнул головой от удара, но даже не поморщился. Он медленно повернул лицо обратно ко мне, на его щеке стремительно расцветало багровое пятно, а на губах играла мерзкая, снисходительная ухмылка.

— Бойкая, — хмыкнул он, оглядывая меня сверху вниз с таким нескрываемым, липким презрением, что мне захотелось содрать с себя это платье прямо сейчас. — Прости, Картамазова. Видимо, я ошибочно принял твой дешевый маскарад за образ доступной шлюхи, которую можно брать прямо у стены без лишних разговоров. Ты же так отчаянно старалась привлечь внимание всех мужиков в этом зале, разве нет? Ну вот, ты его получила.

Я задохнулась от возмущения, слезы обиды обожгли глаза.

— Пошел ты в ад, Костыль! — выплюнула я ему в лицо.

Я оттолкнула его плечом и бросилась прочь в темноту, чувствуя, как горят искусанные губы и как крупно дрожат руки. Но самое страшное ждало меня впереди: выбежав в центр зала, я увидела Яна. Он стоял всего в нескольких метрах, в круге света от прожектора, и смотрел прямо на нас. Его лицо было мертвенно-бледным, а взгляд — тяжелым, злобным. Он не сводил глаз с Лёхи, и в этом взгляде не было сочувствия ко мне. Там была только ненависть.

Я бежала прочь из актового зала, не разбирая дороги, расталкивая танцующих и игнорируя крики вслед. В голове набатом стучали оскорбления Лёхи, а перед глазами стояло лицо Яна, искаженное то ли злостью на меня, то ли отвращением. Мне хотелось немедленно смыть с себя этот вечер, этот липкий, тошнотворный вкус виски на губах и саму память о том, как Костыль-младший прикасался ко мне, словно к своей вещи.

— Твою мать, — прошипела я, едва не подвернув ногу на щербатом асфальте двора. — Чёртовы каблуки!

Я проклинала тот момент, когда решила нарядиться. Глупая, наивная кукла в атласном лоскутке, решившая, что может играть во взрослые игры с хищниками. Нужно было немедленно сменить обувь, переодеться в привычные кеды и просто исчезнуть в другом корпусе, где в старой, заброшенной библиотеке всегда было тихо. Там я смогла бы остыть и стереть этот проклятый, предательский макияж.

Двор детдома был залит неверным, дрожащим светом редких фонарей и разрезан холодными лучами фар тех самых внедорожников, которые всё еще стояли в центре. Музыка из зала здесь превращалась в низкий, утробный гул, похожий на стон раненого зверя. Я почти пересекла открытое пространство, стремясь скрыться в спасительной тени перехода между корпусами, как вдруг воздух за моей спиной странно шелохнулся. Инстинкт самосохранения, вскормленный годами жизни на улице, заорал внутри благим матом, но было поздно.

Я не успела даже обернуться.

Сильная, огромная рука в грубой кожаной перчатке намертво, до хруста челюсти, зажала мне рот, обрывая едва зародившийся крик в самой гортани. Вторая рука обхватила меня поперек груди, намертво прижимая к чужому, жесткому и пахнущему дешевым табаком телу. Меня буквально оторвали от земли, лишая опоры.

Похититель был намного выше меня, широкоплечий и крепкий, но я сразу поняла — это не Лёха и не Ян. Тот двигался как скала, а этот действовал резче, суетливее, с какой-то подлой поспешностью. Но сил ему было не занимать. Я отчаянно забилась в его хватке, пытаясь достать его каблуком по голени, кусая кожу перчатки, закрывавшей мне рот, и царапая руки.

— Тихо ты, кошка драная, не дергайся, хуже будет, — прохрипел он над моим самым ухом. Голос был абсолютно незнакомый — холодный, надтреснутый и напрочь лишенный эмоций.

Меня потащили к одной из машин, стоявшей в густой тени старой, раскидистой липы. Я брыкалась, стараясь создать как можно больше шума, надеясь, что кто-то из ребят выйдет покурить на крыльцо. Но музыка в зале гремела слишком неистово, поглощая любые звуки борьбы.

Мы оказались у распахнутой задней двери внедорожника. Парень на долю секунды ослабил хватку, чтобы дотянуться до ручки, и я, собрав все силы, рванулась вперед, почти вырвавшись из его железных тисков.

— Ах ты ж сучка... — рыкнул он, теряя терпение.

В следующую секунду мой мир взорвался мириадами ослепительных искр. Резкий, профессионально поставленный удар в челюсть отправил меня в глубокую, вязкую и беспросветную темноту. Мои колени подогнулись, сознание мгновенно погасло, и последнее, что я почувствовала — это как моё обмякшее тело грубо зашвыривают на холодное кожаное сиденье автомобиля, и тяжелый запах дорогого салона поглощает меня целиком.