Глава 5

Таисия Картамазова

Сознание возвращалось рывками, сквозь плотный, липкий туман, который, казалось, заполнил не только комнату, но и мои легкие. Каждый вдох давался с неимоверным трудом, словно воздух превратился в густой, кипящий кисель, обжигающий гортань. В голове стоял низкий, гудящий шум, похожий на звук далекого роя пчел, и этот звук постепенно перерастал в невыносимый звон. Первое, что я почувствовала — обжигающий, потусторонний холод металла, впившийся в запястья. Звук сухого, механического щелчка наручников о металлическое изголовье кровати отозвался в моем черепе колокольным набатом, дробя остатки мыслей на острые, кровоточащие осколки.

Я попыталась пошевелиться, но тело было чужим, словно взятым напрокат. Оно не слушалось, оно предательски обмякло, превратившись в вату, набитую расплавленным свинцом. В глазах двоилось, мир плыл и переливался ядовитыми цветами. Тяжелые бордовые шторы на окнах то расплывались огромными кровавыми пятнами, то превращались в танцующих, уродливых теней, которые тянули ко мне свои длинные, костлявые пальцы. Воздух в комнате казался слишком сладким, приторным, до тошноты насыщенным ароматом каких-то дешевых благовоний и тяжелого, чужого пота. Сердце колотилось в каком-то неистовом, рваном ритме, ударяясь о ребра, а по венам, выжигая всё живое, разливался странный, пугающий жар, заставляя каждую клетку кожи гореть.

«Мне что-то вкололи... Это не просто так...» Эта мысль пронеслась на самых задворках сознания, вспыхнула слабой искрой и тут же утонула в новой волне вязкой, парализующей слабости. Галлюцинации накатывали одна за другой, стирая грани реальности. Стены комнаты то сжимались, грозя раздавить меня своим весом, то вдруг расширялись до размеров бесконечного, ледяного ангара, где я была крошечной песчинкой. Золоченая рама огромного зеркала напротив начала медленно плавиться, стекая на ковер тягучими золотистыми слезами, которые превращались в змей, шипящих и извивающихся у подножия кровати.

— Ян… — мой голос прозвучал как надтреснутый, едва слышный шепот. — Ян, ты здесь? Пожалуйста... спаси меня...

Среди густых теней в углу, где свет тусклой люстры не доставал до пола, отделился силуэт. Медленно, пугающе плавно, словно хищник, абсолютно уверенный в своей безнаказанности, он подошел к кровати. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные круги, отчаянно надеясь, что это морок, порожденный химией в моей крови. Но когда я открыла глаза, двоящееся изображение наконец сфокусировалось на одном лице.

Ян.

Но это был не тот Ян, которого я знала. Его лицо казалось высеченным из серого, мертвого гранита — холодное, застывшее, лишенное всяких эмоций. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли той нежности, которую я искала всю жизнь, ни того тепла, которое согревало меня в самые темные ночи. Только ледяная, абсолютная пустота и какое-то мрачное, глухое решение, не подлежащее обжалованию. В его зрачках я видела свое отражение — жалкое, сломленное существо, прикованное к постели.

— Пожалуйста… — я дернула руками, металл звякнул, больно впиваясь в нежную кожу и напоминая о моей полной, унизительной беспомощности. — Развяжи меня. Мне так плохо… Ян, что происходит? Почему ты так смотришь на меня? Словно я... ничто.

Он не ответил. Храня тяжелое, давящее молчание, от которого закладывало уши, он медленно забрался на кровать. Каждое его движение было отточенным, властным и лишенным малейшего сомнения. Ян навис надо мной, закрывая собой тусклый свет, превращаясь в огромную черную тень. Затем он бесцеремонно, с какой-то механической грубостью раздвинул мои колени. Тонкий атлас платья задрался почти до самой талии, обнажая мою наготу перед его равнодушным, оценивающим взглядом. В этом взгляде я видела не желание, а триумф обладания вещью.

Я хотела закричать, спросить, за что он так со мной, что я сделала не так, но в этот момент он наклонился и припал губами к моей шее. Поцелуй был жестким, требовательным, почти болезненным — он не целовал, он клеймил. Этот контакт вызвал волну лихорадочных мурашек, которые перемешивались с ядовитым действием препарата. Мой разум отчаянно кричал «нет», но тело, одурманенное наркотиком и пробужденным инстинктом, предательски отзывалось на эту грубость. Внутренний огонь, разожженный химией, требовал чего-то, и этот контраст между отвращением и физическим откликом был самой страшной пыткой.

Его руки, сильные и бесцеремонные, накрыли мою грудь прямо через тонкую ткань. Он сминал её, причиняя острую боль, и одновременно вызывая вязкий, пугающий отклик во всем теле. Я звала его снова и снова, захлебываясь собственным дыханием, умоляла остановиться, кричала, что люблю его, но он словно оглох. Его пальцы скользнули вниз, уверенно нащупывая край белья. Одним резким, презрительным движением он отодвинул тонкую полоску шелка, и я почувствовала его обжигающее прикосновение там, где была совершенно беззащитна. Пульсирующая влага и жар, вызванные химией, встретились с его холодными, как лед, пальцами.

В голове всё окончательно перемешалось. Я видела его лицо, чувствовала его запах, — но не узнавала человека перед собой. Словно под кожей того Яна, которого я любила, жил кто-то другой — древний, темный бес, который наконец-то решил взять то, что считал своим по праву сильного.

— Ян… остановись… прошу… — прошептала я, чувствуя, как слёзы катятся по вискам. — Это не ты…

Но моё тело продолжало выгибаться навстречу его рукам, совершая акт высшего предательства. Мир вокруг окончательно поплыл, превращаясь в густое бордовое марево. Жар внутри становился невыносимым, легкие словно заполнили раскаленным песком, и каждый вдох давался с надрывным, свистящим хрипом. Я чувствовала, как капли холодного пота путаются в моих волосах, и как тяжелое тело придавливает меня к матрасу, лишая возможности даже кричать. Сознание мигнуло, свет в комнате погас, и я провалилась в кратковременное, милосердное беспамятство, где не было боли и не было Яна, ставшего моим палачом.

Когда я снова распахнула глаза, реальность ударила наотмашь, вышибая остатки галлюциногенного тумана. Холодный ужас прошил позвоночник ледяной иглой, вымораживая всё внутри: передо мной был не Ян.

Это был Лёха.

Его лицо находилось в считанных сантиметрах от моего, и оно было искажено такой первобытной, темной злостью и похотью, что у меня перехватило дыхание. Это не был морок. Это был хищник, который наконец-то вонзил когти в свою добычу и упивался её агонией. Его глаза горели триумфом пополам с ненавистью, которую он даже не пытался скрывать.

— Ян... — сорвалось с моих искусанных губ имя.

— Заткнись! — прорычал Лёха, и от его дыхания, пахнущего дорогим коньяком и злобой, меня едва не вырвало. — Еще раз произнесешь его имя — и я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще вышла из своей детдомовской конуры. Ты моя, слышишь? Ты всегда была моей, просто ты была слишком глупа, чтобы это понять.

Я попыталась дернуться, вскинуть скованные руки, ударить его хотя бы коленями, но тело, отравленное вколотой химией, всё еще было слабым. Мои попытки сопротивляться выглядели жалкими, что вызывало у него лишь еще большую ярость. Лёха перехватил мои запястья, натягивая цепь наручников до предела, так что мои руки оказались заломлены над головой. Металл со скрежетом впился в кость, и я почувствовала, как по предплечьям потекло что-то теплое и липкое. Кровь. Моя кровь на его руках.

Одним резким, пренебрежительным движением он рванул атлас моего платья. Ткань с треском разошлась под его грубыми пальцами, обнажая грудь. Холодный воздух комнаты обжег кожу, но еще больнее обжигал его взгляд — грязный, раздевающий, лишающий последнего достоинства.

— Нет... пожалуйста, не надо... Лёха, остановись... — я всхлипнула, теряя остатки самообладания.

— Заткнись, я сказал. Я заплатил за этот вечер больше, чем ты стоишь целиком со всеми своими потрохами.

Для него это не было актом страсти — это было методичное, холодное уничтожение моей воли. Он смотрел на меня как на кусок мяса, который он наконец-то приобрел на торгах. Слёзы, горячие и горькие, бежали по моим щекам, смешиваясь с холодным потом и потекшей косметикой. Я чувствовала себя выпотрошенной, выставленной на позор в этой проклятой комнате, пропахшей похотью, и чужим торжеством.

Лёха одним движением снял с себя футболку и навалился сверху всей своей сокрушительной, тяжелой массой. Его кожа была обжигающе холодной по сравнению с моим лихорадочным жаром. Он впился зубами в мою шею, оставляя багровый след, почти вырывая кусок плоти. Боль была острой, ослепляющей, но она была лишь прелюдией к тому аду, который ждал впереди.

— Больно... — прохрипела я, чувствуя, как мир снова начинает вращаться.

— Терпи. Ты сама этого хотела, когда крутила хвостом перед этим нищебродом. Теперь ты узнаешь, что такое настоящий мужчина.

В тот момент, когда его ладонь опустилась вниз, бесцеремонно и грубо исследуя самые сокровенные уголки моего тела, он заставил меня замолчать, впиваясь в мои губы жестоким, удушающим поцелуем. Я почувствовала вкус собственной крови, перемешанный со вкусом металла и его торжества. Я пыталась кусаться, пыталась мычать, но он просто сильнее сдавил мою шею, перекрывая кислород.

А затем мир раскололся надвое.

Острая, разрывающая боль внизу живота прошила меня насквозь, словно в меня вогнали раскаленный добела лом. Она была такой внезапной и сокрушительной, что всё тело мгновенно онемело, отказываясь принимать эту реальность. Это не было похоже на то, о чем шептались девчонки в общежитии, мечтая о «первом разе». В этом не было ни капли красоты, ни капли любви. Это была чистая, незамутненная агония, физическое уничтожение моей целостности. Боль распространилась по нервным окончаниям, выжигая всё: остатки препарата, остатки сознания, остатки моей гордости.

Я широко открыла рот в беззвучном крике, глядя в потолок, который внезапно стал абсолютно черным, поглощая свет люстры. Реальность схлопнулась до одной единственной точки невыносимого страдания. Я чувствовала каждое его движение, каждое рывкообразное содрогание его тела, и каждое из них было ударом ножа. Темнота, наконец, милосердно поглотила меня полностью, унося подальше от этого кошмара.

Когда я снова открыла глаза, мир вокруг всё еще казался подернутым серой, грязной пеленой. Тишина в комнате была настолько оглушительной, что я слышала собственный хриплый, свистящий вдох. На этот раз руки были свободны — металлическая тяжесть исчезла, оставив лишь багровые, распухшие кольца на запястьях, которые горели огнем. Кто-то — и я знала, кто именно, — «заботливо» натянул тяжелое одеяло до самого подбородка, словно пытаясь прикрыть то, что уже было безжалостно растоптано и уничтожено.

Я попыталась приподняться на локтях, но комнату тут же повело в сторону, а к горлу подступил густой, горький ком тошноты. Сильная слабость заставила меня рухнуть обратно на подушки. Мои зубы клацали друг о друга так сильно, что я боялась их крошева. Тело колотило в крупной, неуправляемой дрожи — то ли от холода, пропитавшего комнату, то ли от пережитого шока. Но страшнее всего была боль — тупая, пульсирующая внизу живота, и мертвенное онемение, которое казалось несмываемым клеймом.

Дрожащей рукой я отбросила край одеяла, боясь того, что увижу.

Взгляд упал на внутреннюю сторону бедер. Засохшие, темные следы крови на белой коже выглядели как обвинительный приговор, как метка зверя, которую невозможно стереть. Я перевела глаза на зеркало в золоченой раме. Из него на меня смотрела не Таисия Картамазова, которая еще утром надеялась на новую жизнь. На меня смотрело чудовище: мертвенно-бледное лицо, растрепанные, слипшиеся от пота и слез волосы, глаза, обведенные грязными пятнами потекшей туши. Рваные края атласного платья едва прикрывали тело, которое больше мне не принадлежало.

— Проститутка… — сорвалось с моих губ сорванным, чужим шепотом. Слово ударило по зеркалу и вернулось назад, вонзаясь в сердце.

Я всхлипнула, закрывая лицо ладонями, чувствуя на пальцах тошнотворный запах его парфюма. Это слово жгло сильнее, чем любая физическая рана. В этот момент я действительно видела в зеркале не человека, а вещь. Использованную, сломанную, выброшенную вещь.

На смятой простыне, рядом с тем местом, где недавно лежала моя голова, я заметила небрежно брошенный листок бумаги и увесистую пачку купюр. Деньги… Грязные, хрустящие пятитысячные бумажки за мою разрушенную жизнь. За мою душу, которую вытряхнули из тела.

Пальцы не слушались, когда я разворачивала клок бумаги. Почерк был размашистым, уверенным и ледяным. Каждое слово впивалось в меня, как осколок битого стекла:

«Спасибо за ночь. Честно говоря, я ожидал от тебя большего — огня в тебе было много в актовом зале, а на деле оказалась пустовато. Но бонус хотя бы в том, что ты была целкой, и я стал первым. Хоть какая-то компенсация за потраченное время и мои нервы. В остальном — на троечку, скучно, как с бревном. Но я не жадный, на чаевые оставил с бонусом. Купи себе что-нибудь приличное, Картамазова. И потренируйся перед тем, как раздвигать ноги».

Листок выпал из моих рук, медленно планируя на пол и ложась рядом с пятнами крови. Внутри меня что-то окончательно перегорело, превращаясь в холодный, мертвый пепел. Это письмо было хуже самого насилия. Он не просто взял моё тело — он вытер об меня ноги, оценив мою честь, мою боль и мой единственный «первый раз» как неудачную покупку в дешевом магазине. Он лишил меня последнего — права даже на чистую ненависть, превратив всё в банальную сделку с «чаевыми».

Я сидела на кровати среди этого проклятого бархата, глядя в пустоту остекленевшими глазами, и понимала: той Таси, которая танцевала в актовом зале и мечтала о любви, больше не существует. Она умерла там, под тяжестью Лёхи. Есть только выжженная земля и эта невыносимая боль, которая теперь станет моей единственной верной спутницей.

Гул в ушах перекрыл резкий, оглушительный грохот — массивная дверь впечаталась в стену с такой силой, что по бархатным обоям поползла пыль. Я вздрогнула всем телом, инстинктивно вжимаясь в изголовье и пытаясь прикрыться одеялом, ожидая, что Лёха вернулся, чтобы продолжить свое издевательство.

Но в комнату ввалился Ян.

Я не сразу его узнала. Его лицо превратилось в сплошное месиво из багровых кровоподтёков и глубоких ссадин, один глаз почти полностью заплыл, а губа была разорвана. Он дышал тяжело, со свистом, его одежда была перепачкана в пыли, дорожной грязи и крови. Он выглядел так, будто только что прорвался сквозь ад, сражаясь с десятком демонов. Его взгляд лихорадочно, безумно метался по комнате, пока не остановился на мне — бледной, растерзанной, сидящей среди окровавленных простыней и разбросанных купюр.

— Тася... — выдохнул он, и в этом звуке было столько невыносимой, почти осязаемой человеческой муки, что мне захотелось, чтобы пол подо мной разверзся.

Следом за ним в комнату, едва поспевая на высоких каблуках, влетела Инга. Её идеальная прическа растрепалась, а лицо исказилось от жадной, злой ярости. Она выглядела как фурия, защищающая свой доход.

— Ты! Щенок! Убирайся отсюда немедленно! — визжала она, тыча унизанным кольцами пальцем в сторону Яна. — Тебе здесь не место! Ты сорвал график! У Таисии еще один клиент через полчаса, она на работе! Всё оплачено, пошел вон, пока охрана не переломала тебе оставшиеся кости!

Ян медленно, пугающе медленно повернул к ней голову. В его единственном открытом глазу вспыхнуло ледяное бешенство, что Инга невольно захлебнулась собственным криком и отшатнулась к стене.

— Пошла на хер, мразь! — прорычал он, и его голос вибрировал от сдерживаемой жажды убийства. — Еще одно слово в её адрес, и я забуду, что ты женщина. Сдохни вместе со своим клубом. Если кто-то из твоих шавок подойдет к ней ближе чем на метр — я вернусь и сожгу это место дотла вместе с вами всеми.

Я сидела, застыв как каменное изваяние. Я избегала его взгляда, прятала глаза, утыкаясь подбородком в собственные колени. Мне было невыносимо, до физической тошноты стыдно. Стыдно за свою слабость, за это порванное платье, за эти проклятые деньги, лежащие на кровати как плата за услугу. Несмотря на то, что он пришел за мной, что он, судя по его виду, пробивался ко мне с боем, я чувствовала между нами непреодолимую пропасть толщиной в вечность. Он видел меня такой. Он видел кровь. Он всё понял. И теперь он всегда будет помнить меня такой — сломленной и грязной.

Ян подошел к кровати. Его шаги были тяжелыми, он прихрамывал на левую ногу. Он действовал быстро и молчаливо, словно боялся, что если заговорит, то сорвется на крик. Стянул с себя широкую темную толстовку, которая всё еще хранила тепло его тела и знакомый, родной запах — запах дома, безопасности, без примеси ядовитых химикатов «Цитадели». Ян осторожно, словно я была сделана из тончайшего, уже треснувшего стекла, надел на меня толстовку, закрывая мой позор от мира и от самого себя.

— Всё хорошо, Тась... Всё хорошо, маленькая... — шептал он, и голос его сорвался на хриплый надрыв. — Я здесь. Я нашел тебя. Теперь никто... слышишь, никто больше тебя не тронет.

Он не стал спрашивать разрешения. Он просто подхватил меня на руки, прижимая к своей груди так крепко, словно пытался вплавить меня в себя, защитить своим телом от всего мира. Внизу живота снова стрельнуло острой, режущей болью, и я невольно застонала, зажмурившись и вцепившись пальцами в его плечи. Ян замер на долю секунды, его челюсти сжались со слышимым скрежетом, а в глазах на мгновение отразилось такое отчаяние и такая ненависть к самому себе, что мне стало по-настоящему страшно за него.

Он уверенно зашагал к выходу, игнорируя истерические вопли Инги, которая продолжала что-то кричать про неустойку. Мы шли по коридорам клуба, мимо испуганных официанток и хмурых охранников, которые не решались подойти к Яну, видя его лицо. Я уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как его сердце колотится под ребрами — загнанное, израненное, злое, но всё еще моё.

В эту минуту, покидая «Цитадель», я знала только одно: мы вышли из этой комнаты живыми, но та часть моей души, что верила в чудо, осталась там, на тех простынях. Мы шли к свету, но я чувствовала, что густая, липкая тьма, поселившаяся внутри меня этой ночью, теперь будет следовать за нами по пятам, куда бы мы ни пошли. Цена тишины была оплачена сполна, и эта цена оказалась выше, чем я могла себе представить.