Глава 6

Таисия Картамазова

Я стояла под струями ледяной воды, прижавшись лбом к шершавой, холодной кафельной плитке, и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Мозг словно превратился в монолитный комок застывшего цемента, а время потеряло всякий смысл, растягиваясь и схлопываясь в такт глухому удару капель о поддон.

Ян привез меня обратно в детский дом, когда небо над городом только начало окрашиваться в грязный, серовато-розовый цвет мутного рассвета. Всё прошло как в лихорадочном сне: тихий, предательский скрип старых ворот, длинные, уродливые тени деревьев, его крепкая, дрожащая рука, поддерживающая меня за талию, чтобы я не рухнула лицом в осеннюю грязь. Слава Богу, в этот предутренний час коридоры нашего корпуса были пусты и безмолвны. Все ребята, вымотанные празднованием Хэллоуина, дешевым алкоголем и избытком адреналина, спали мертвым сном за своими дверями. Никто не видел «великую Картамазову» в этой огромной, пахнущей чужой болью мужской толстовке, со спутанными, грязными волосами и взглядом, навсегда обращенным в ледяную пустоту.

— Тась... — Ян попытался что-то сказать у двери моей комнаты, его голос сорвался, дрожа от тяжести невысказанных слов. Он хотел коснуться моего лица, но я инстинктивно отпрянула, словно от удара.

— Я хочу побыть одна. Пожалуйста, — это было всё, на что меня хватило. Мой голос принадлежал покойнику.

Я зашла в комнату, едва дыша. Девочки разметались по кроватям в нелепых позах, кто-то тихо похрапывал, кто-то что-то бормотал во сне, даже не подозревая, что мир за эти несколько часов рухнул и погреб под своими обломками одну из них. Я на автомате вытащила из шкафа чистые вещи, не глядя на их цвет, и так же тихо, бесплотной тенью, скользнула в общую душевую, закрыв дверь на засов.

И вот теперь я здесь.

Я выкрутила кран горячей воды на максимум, желая обвариться, смыть саму память о прикосновениях. Белый пар мгновенно заполнил тесную, пропахшую сыростью кабинку, но мне всё равно было невыносимо холодно, холод шел откуда-то из костей. Я терла свою кожу жесткой мочалкой с такой яростью, будто пыталась содрать не просто грязь, а сам верхний слой эпителия. Кожа уже пунцовела, горела огнем, покрывалась царапинами, но мне казалось, что на бедрах, на животе, на шее всё еще остаются невидимые, липкие, зловонные следы его рук. Запах виски, пота и того самого дорогого, удушливого парфюма Лёхи, казалось, въелся прямо в мои поры, пропитал меня насквозь.

В голове было звеняще пусто. Ни слез, ни яростной злости — только бесконечная, парализующая заторможенность. Я смотрела на мутную воду, уходящую в слив, и думала о том, что эта вода забирает кровь, забирает пот, но она никогда не смоет ту записку, которая буква за буквой выжжена у меня на сетчатке глаз. «На троечку, скучно...» Эти слова были страшнее синяков.

Я не знаю, сколько времени я так простояла под обжигающим душем. Пять минут? Час? Мысли путались, я снова и снова видела лицо Яна в той комнате — его избитое, превращенное в кашу лицо и этот взгляд, полный такой глубокой боли, которую не залечит ни одно лживое «всё будет хорошо». Он видел меня разрушенной. И этот позор был со мной теперь навсегда.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Тело отозвалось резкой, пронзительной болью внизу живота, и я едва не вскрикнула, вцепившись в смеситель.

— Эй, есть там кто живой? Ну вы скоро? Имейте совесть, помыться охота перед завтраком! — послышался приглушенный, капризный голос кого-то из младших девчонок.

Этот звук вырвал меня из оцепенения. Я словно вынырнула из черной, глубокой воды, жадно глотая воздух.

— Сейчас... выхожу, — хрипло отозвалась я, выключая воду. Тишина, наступившая в душевой, показалась мне зловещей.

Я посмотрела в запотевшее, мутное зеркало. На меня смотрела девушка с ярко-красной, распаренной кожей и абсолютно мертвыми, остекленевшими глазами. Я быстро оделась, натягивая чистую одежду поверх израненного, дрожащего тела. Грязь смыта. Но та чернота, что разлилась внутри... она никуда не делась. Она просто затаилась, ожидая момента, чтобы окончательно меня удушить.

Я вышла из ванной, плотнее запахивая высокий воротник темной водолазки. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в мышцах, но я заставила себя расправить плечи и поднять подбородок. Нужно было играть привычную роль. В детском доме слабость — это мишень для стервятников, а я слишком долго была лидером, чтобы позволить себе стать жалкой жертвой на глазах у всех.

В комнате уже началось утреннее шевеление. Девчонки лениво потягивались, обсуждая вчерашнее. Маша, уже успевшая натянуть джинсы и вооружиться тушью для ресниц, тут же уставилась на меня своими любопытными, цепкими глазами.

— О, Картамазова воскресла! — она хитро прищурилась, и в её взгляде не было сочувствия, только жажда сплетен. — Куда ты вчера испарилась в самый разгар веселья? Мы тебя обыскались.

— Была не одна, — ответила я максимально ровным, безэмоциональным голосом, проходя к своей кровати. Каждое слово царапало горло, словно я глотала наждачную бумагу.

Маша понимающе подмигнула, и в этом жесте было столько невинной, глупой уверенности в «романтичности» момента, что меня едва не вырвало прямо на гладкий линолеум.

— Ну, мы так и поняли. Яна тоже не было.

Она подсела ко мне на кровать, обдав запахом дешевого лака для волос, и понизила голос до заговорщицкого шепота.

— Ну? Давай, не томи, подруга. Как всё прошло? Мы же не слепые, Тась. Хоть ты и в водолазке, а на шее живого места нет — сплошные багровые пятна. Разумовский времени зря не терял, да? Наконец-то ты его оседлала!

Этот разговор был для меня изощренной, садистской пыткой. Каждое её слово впивалось в меня, как раскаленная игла под ногти. Они думали, что это следы страсти. Они думали, что это был Ян. Они видели в этих жутких синяках начало красивой истории любви, даже не подозревая, что это метки зверя, который клеймил свою собственность, выжигая мою душу.

— Всё нормально было, Маш, — я заставила себя выдавить подобие кривой ухмылки, хотя губы предательски дрожали. — Но дальше поцелуев дело не зашло. Ян... он джентльмен, сама знаешь. Слишком бережливый.

— Ой, да ладно тебе ломаться! — Маша разочарованно всплеснула руками. — С такими-то «засосами»? Ну вы и партизаны. Ладно, дело ваше.

Поговорив ещё пару минут о какой-то совершенной ерунде, я почувствовала, что стены комнаты начинают физически на меня давить, сужая пространство до размеров гроба. Воздух стал слишком тяжелым, липким от их беззаботного смеха и запаха дешевой пудры. Мне нужно было немедленно уйти, исчезнуть.

Я накинула куртку и вышла на улицу. Холодный, пронизывающий ноябрьский ветер сразу ударил в лицо, выбивая слезы из глаз, но это было именно то, что мне нужно. Я медленно побрела вдоль высокого бетонного забора нашей территории, слушая хруст инея под ногами.

Мне нужно было всё обдумать. Это раз. Нужно было понять, как дышать дальше, когда внутри тебя что-то безвозвратно выжжено дотла. Два — я физически не могла больше улыбаться девочкам, слушать их глупые советы и делать вид, что я — прежняя Тася. Мне хотелось упасть на эту промерзшую, мертвую землю и выть, пока легкие не лопнут от крика, а не обсуждать «романтику». И три... Ян.

Я знала, что он ищет меня. Знала, что он сейчас бродит где-то рядом, за углом столовой или в курилке, и его лицо сейчас — такое же избитое и изуродованное, как и моя изнасилованная душа. Но я не хотела его видеть. Не сейчас. Потому что в его глазах я видела не спасение, а безжалостное зеркало своего позора. Глядя на него, я неминуемо вспоминала те руки, те тяжелые наручники и ту проклятую записку. Он был свидетелем моего падения, и это делало невозможным любое «мы».

Я остановилась у самого края забора, там, где ржавая колючая проволока обрывалась, открывая вид на серый город. Мир впереди жил своей бездушной жизнью, «Цитадель» где-то там в центре всё еще, наверное, качала басы для утренних посетителей, а я стояла здесь и понимала: я больше не принадлежу ни этому детскому дому, ни этому городу, ни самой себе. Я — Таисия Картамазова, которая проиграла свою первую и самую важную битву в жизни.

Я брела вдоль забора, пытаясь дышать в такт колючему ветру, когда знакомый, утробный рокот мощных моторов заставил меня замереть на месте. У главных ворот с визгом тормозов замерли два черных внедорожника с тонированными стеклами. Я отчаянно надеялась, что это галлюцинация, порожденная остатками препаратов и шоком, но реальность оказалась куда циничнее и страшнее.

Лёха приехал. Только в этот раз это не было ночным набегом. Из багажников начали подчеркнуто вежливо выгружать яркие, нарядные коробки с игрушками, пакеты с брендовыми вещами для младшей группы — картинная, приторная благотворительность в самом разгаре дня. Анна Степановна стояла рядом, натянув на лицо свою самую благодарную маску, и что-то оживленно обсуждала с его друзьями, подобострастно заглядывая им в глаза.

Внутри меня всё мгновенно заледенело. Кровь застыла в жилах, а внизу живота снова кольнуло острой, напоминающей о ночном кошмаре болью. Я не была готова увидеть его так скоро. Не через несколько жалких часов после того, как он оставил меня раздавленной и мертвой на тех простынях.

Лёха заметил меня сразу, словно его взгляд был настроен на мою частоту. Он не стал долго играть в «доброго мецената». Небрежно бросив свиту, он направился прямо ко мне. Его походка была хищной, размашистой, уверенной — походка хозяина, который точно знает, что каждая травинка на этой территории принадлежит ему по праву силы и денег. Я хотела бежать, хотела вскрикнуть, но ноги словно вросли в мерзлую, равнодушную землю.

Прежде чем я успела издать хоть звук, его пальцы стальными тисками сомкнулись на моем локте. Хватка была такой сильной, что я почувствовала, как хрустят суставы. Он дернул меня на себя и, почти не скрываясь, потащил в сторону, за угол старой кирпичной котельной, где нас не могли видеть ни камеры, ни заискивающие воспитатели.

— Пусти… — прошипела я сквозь зубы, пытаясь вырваться, но он только сильнее впечатал меня лопатками в холодную, шершавую стену.

— Заткнись и слушай сюда, Картамазова, — его голос был тихим, почти нежным, но в нем вибрировала такая первобытная угроза, что у меня перехватило дыхание. — Ты позавчера дала согласие Инге. Ты подписалась на эту херню сама, никто тебя за руку не тянул. Думала, будешь кофе гостям разносить и глазками хлопать в короткой юбочке? Ни хера. В «Цитадели» нет официанток, Тася. Там есть только товар. И теперь ты — мой личный, эксклюзивный товар. Пока мне, блядь, не надоест тебя трахать, ты будешь принадлежать только мне. Каждой своей клеткой.

— Я пойду в полицию… я всё расскажу… — мой голос дрожал, а по щекам снова покатились жгучие слезы бессильного унижения.

Лёха коротко, зло рассмеялся, обнажая ровные белые зубы.

— В полицию? Ты серьезно, малявка? Ты действительно думаешь, что в этом паршивом городе хоть одна мусорская крыса пукнет без личного разрешения моего отца?

Он картинно достал из кармана дорогой телефон, быстро нажал на экран и развернул его ко мне, вплотную поднеся к моему лицу.

— Смотри сюда. Смотри, сука, внимательно и запоминай.

Я попыталась отвернуться, зажмуриться, но он другой рукой намертво зафиксировал мою голову за подбородок, до боли вдавливая пальцы в скулы, заставляя смотреть в мерцающий экран. На видео была комната, до ужаса похожая на ту, где я была ночью. Камеры скрытого наблюдения снимали всё сверху. На кровати металась девушка, она кричала в агонии, её лицо было серым, почти неузнаваемым от ужаса. Над ней откровенно измывались двое крупных клиентов, используя какие-то жуткие, металлические игрушки, от которых по телу несчастной расползались кровавые, рваные следы. Клиенты хохотали, затыкая ей рот грязным кляпом, и продолжали свое дело, превращая живого человека в кусок бесформенного мяса.

— Видишь это? — прорычал Лёха мне в самое ухо, обжигая дыханием. — Это происходит с теми, кто начинает качать права, ломаться или бегать к мусорам. Если ты, блядь, хоть пикнешь, если хоть одна живая душа узнает, что было ночью в номере — я лично отдам тебя этим выродкам на видео. Они обожают таких «породистых» и «чистых». Ты будешь умолять о смерти, Картамазова, ты будешь ползать у меня в ногах, прося пулю в лоб, но я не дам тебе сдохнуть, пока ты не пройдешь через каждый этот круг ада. Поняла меня?!

Я смотрела на экран, чувствуя, как к горлу подступает желчь и рвота. Крик той девушки на видео, казалось, слился с моим собственным беззвучным криком, который разрывал меня изнутри. Я видела камеры на потолке той комнаты. Видела, что каждый мой стон, каждое движение в «Цитадели» было записано и сохранено как смертный приговор.

— Я… я поняла, — выдохнула я, закрывая глаза. Силы окончательно покинули мое тело, оно стало тряпичным.

Лёха удовлетворенно убрал телефон и брезгливо, как надоевшую вещь, оттолкнул меня от стены.

— Умница. Жди звонка. И не вздумай больше подпускать к себе своего нищеброда Разумовского. Если я узнаю, что он тебя хоть пальцем коснулся — он сдохнет. Медленно и очень больно. Свободна.

Он развернулся и пошел обратно к машинам, поправляя воротник своей модной куртки и перебрасываясь шутками с друзьями, словно ничего не произошло. А я осталась стоять в густой тени котельной, глядя на свои дрожащие, посиневшие руки. Тьма, о которой я думала утром, только что официально вступила в свои права владения.

Весь остаток дня я провела в каком-то лихорадочном, болезненном оцепенении. Слова Лёхи, пропитанные ядом, и те жуткие кадры с телефона крутились в моей голове бесконечной зацикленной плёнкой. Но вместе с парализующим страхом во мне росла и глухая, первобытная ярость. Если я сейчас промолчу, если позволю ему сделать из меня свою покорную подстилку, я никогда не отмоюсь. Я умру внутри, превратившись в одну из тех безликих теней на видео.

«Лучше сдохнуть, пытаясь выбраться из этой ямы, чем гнить заживо по их правилам», — эта мысль стала моим единственным якорем в океане безумия.

Дождавшись, когда окончательно стемнеет и дежурная воспитательница уйдет на долгий обход другого крыла, я выскользнула из комнаты. На мне были старые, затертые джинсы и невзрачная темная куртка с капюшоном. Я знала каждую дыру в нашем заборе, каждый слепой угол, где не доставали камеры наблюдения. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его слышно на весь двор.

Я бежала до ближайшего отделения полиции не чувствуя ног. Холодный воздух обжигал горло, внизу живота всё еще тянуло от острой боли при каждом шаге, но я не останавливалась. Я бежала за своей жизнью.

В отделении пахло хлоркой, дешевым табаком и какой-то вековой безнадегой. Дежурный — грузный мужчина с опухшими, багровыми веками — долго не хотел даже поднимать на меня взгляд, но, когда я твердо, глядя ему прямо в зрачки, произнесла: «Я хочу написать заявление об изнасиловании и похищении», он нехотя провел меня в маленький, обшарпанный кабинет.

За столом сидел следователь лет сорока с усталыми глазами, который смотрел на меня так, словно я — назойливая муха, помешавшая ему пить его остывший, горький чай. Я рассказала всё. Про ловушку в клубе, про Ингу, про Лёху. Умолчала только о Яне, чтобы не втягивать его в этот кипящий котел.

— Так, — следователь лениво отложил ручку и сцепил пальцы в замок, глядя на меня с неприкрытой, циничной насмешкой. — Восемнадцать лет, детдомовская... Артёмовна, значит? Фамилия-то знакомая, проблемная. Слушай меня внимательно, «потерпевшая». Ты сама-то видела, как вчера выглядела?

— При чем тут это? — я похолодела, чувствуя подвох.

— При том, что у нас уже лежат показания свидетелей с вашей вчерашней вечеринки. Платье — три сантиметра от сраки, макияж как у дешевой проститутки, хвостом перед всеми золотыми мальчиками крутила. Ты пришла к сыну уважаемого в городе человека, спровоцировала парня своим вызывающим видом, зашла в номер добровольно, а теперь, когда тебе денег мало показалось, решила заяву накатать на «насилие»?

— Он меня похитил! Он запер меня! — я сорвалась на крик, с силой ударив ладонью по заваленному бумагами столу.

— Слышь, Картамазова, рот свой закрой, — его голос мгновенно стал стальным и ледяным. — Иди обратно в свой приют и радуйся, что на тебя еще встречный иск за клевету и вымогательство не подали. Никто твою бумажку даже регистрировать не будет. Сама дала, сама теперь не ной. Пошла вон отсюда. Свободна.

Я вышла из участка, едва не задохнувшись от этой тотальной несправедливости. Меня трясло мелкой дрожью. Они даже не скрывали, что все куплены с потрохами. Весь этот город был пропитан влиянием Костылей, как заплесневелый старый подвал. Раздавленная, окончательно униженная законом, который должен был меня защищать, я чувствовала, как внутри закипает черная, ядовитая, смертоносная злоба.

Я свернула в темный, неосвещенный переулок, пытаясь сократить путь к детдому дворами, когда резкий свет фар разрезал тьму за моей спиной. Знакомый, утробный рокот мощного мотора заставил сердце уйти в пятки. Огромный черный внедорожник Лёхи медленно катился в паре метров от меня. Он следил. Он всё это время знал, где я.

— Черт! — я рванула вперед, не разбирая дороги.

Я бежала через грязные дворы, через свалки, пытаясь запутать след в лабиринте гаражей. Но машина преследовала меня, как матерый хищник преследует раненого, обессиленного зверя, явно играя со мной. Лёха не спешил наносить удар. Он то газовал, ослепляя меня дальним светом в узких проходах, то снова уходил в тень, заставляя меня вздрагивать от каждого шороха и собственного эха.

Наконец, я оказалась в глухом тупике между рядами железных гаражей и высокой бетонной стеной завода. Пути назад не было. Машина Лёхи с ревом заблокировала единственный выход, ослепив меня мощными фарами-прожекторами. Мотор заглох, и наступила зловещая, звенящая тишина.

Дверь открылась с тяжелым щелчком. Лёха вышел из машины не спеша, с издевкой закуривая сигарету. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его лицо, полное холодного, торжествующего и абсолютно безнаказанного бешенства.

— Ну что, Картамазова... — его голос прозвучал в тишине переулка как окончательный смертный приговор. — Решила всё-таки в героиню поиграть? Я же предупреждал тебя, сука. Я же русским языком говорил, что все мусора в этом городе жрут из моих рук и спят под моей лавкой.

Он бросил окурок на землю и в два стремительных шага преодолел расстояние между нами. Я попыталась ударить его, вцепиться ногтями в его довольное лицо, но он просто, не глядя, перехватил мои руки и с чудовищной силой впечатал меня затылком в холодный металл гаража. Перед глазами вспыхнули искры.

— Теперь играть будем по-взрослому, Тася, — прошипел он, обдавая меня запахом табака, и легко закинул меня на плечо, как безжизненный мешок. — Ты сама выбрала этот путь. В «Цитадель» ты больше не вернешься. Теперь ты будешь жить там, где я скажу, и делать то, что я прикажу.

— Пусти! Отпусти меня, тварь! Дьявол! Ублюдок! Ненавижу! Помогите кто-нибудь! — я забилась на его плече, колотя его кулаками по спине, но он даже не шелохнулся.

— Лучше замолчи, — бросил он, открывая заднюю дверь машины, — иначе я прямо здесь, на этом грязном капоте, и начну твоё воспитание.

Он грубо зашвырнул меня на кожаное сиденье, и щелчок центрального замка прозвучал для меня как оглушительный лязг тюремной решетки, отрезающий меня от живого мира навсегда. Машина рванула с места, унося меня в полную темноту.