Глава 7

Таисия Картамазова

Холод был первым, что я почувствовала, возвращаясь в реальность. Он не просто кусал — он пробирался под одежду колючими иглами, лизал открытую кожу и заставлял легкие гореть огнем при каждом вдохе. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого, ослепляющего света автомобильных фонарей, которые били прямо в лицо, выжигая сетчатку. Голова раскалывалась, горло саднило так, словно я наглоталась битого стекла, а челюсть после вчерашнего удара ныла с такой силой, что каждый миллиметр лица казался чужим, вылепленным из боли.

Я попыталась приподняться, опершись на руки, но ладони утонули в чем-то влажном, склизком и ледяном. Сырая, промерзшая земля. Прелая, гниющая листва. И этот невыносимый, пронизывающий до самых костей лесной воздух, пахнущий хвоей и надвигающейся смертью.

— Очнулась всё-таки, принцесса, — знакомый, полный ядовитой иронии голос Лёхи разрезал тишину, сопровождаемый издевательским, низким гоготом его «пацанов».

Я с трудом сфокусировала взгляд. Они стояли полукругом, подсвеченные фарами машин, словно стая голодных волков, обступившая раненого, загнанного оленя. Лёха возвышался над всеми, по-хозяйски засунув руки в карманы дорогой куртки. В его глазах, отражающих свет фар, не было ни капли человеческого тепла — только тот самый расчетливый, мертвый лед, от которого хотелось выть в голос.

— Где мы? — я попыталась подняться, игнорируя предательскую слабость в коленях и головокружение. Мой голос звучал как хриплое, надтреснутое карканье, но я упрямо, из последних сил, вздернула подбородок.

— В месте, где тебя никто не услышит, сколько бы ты ни рвала свои связки, — Лёха сделал медленный шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. — Решила, что самая умная, Картамазова? Думала, за заборчиком спрячешься или мусорская ксива тебя от меня защитит? Ты разочаровала меня, Тася. Я думал, ты понимаешь правила игры в этом городе.

— Пошел ты... Костыль! — я выплюнула эти слова вместе со сгустком крови, который скопился во рту. — Мой отец никогда не вставал на колени перед такими, как ты. И я не стану. Твои дешевые запугивания — это всё, на что ты способен? Гноить девчонок в подвалах и вывозить их в лес толпой, потому что один на один ты — ничто?

Его друзья снова заржали, перебрасываясь сальными, мерзкими шуточками, от которых меня начало подташнивать. Но Лёха даже не улыбнулся. Его лицо оставалось неподвижной маской. Он смотрел на меня так, словно я была незаконченным делом, досадной ошибкой в бухгалтерии, которую он наконец-то собирался закрыть навсегда.

— Ты так ничего и не поняла, дура, — он наклонился к самому моему лицу, и я снова почувствовала запах его дорогого табака, смешанный с запахом бензина. — Ты думала, я просто тебя трахну и забуду, как очередную шлюху из клуба? Нет, Тася. Я хочу увидеть, как твоя хваленая гордость сгорает дотла. Я хочу, чтобы ты на своей шкуре прочувствовала: в этом городе ты можешь принадлежать либо мне, либо... им.

Он небрежно кивнул в сторону своих «голодных пацанов», которые уже начали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, потирая руки и плотоядно ухмыляясь. В свете фар их тени казались огромными чудовищами.

— Правила простые, — Лёха выпрямился и медленно, с театральной паузой достал из кармана золотые часы. Их тонкий, электронный писк в абсолютной лесной тишине прозвучал для меня как смертный приговор. — Даю тебе час. Ровно шестьдесят минут, чтобы скрыться в этой темноте. Если за это время мы тебя не найдем — ты свободна. Даю слово Костыля: можешь бежать хоть на край света, я тебя больше не трону.

Я замерла, глядя на него расширенными от ужаса и недоверия глазами. В голове билась одна мысль: «Он врет. Он не может отпустить». Но в его взгляде не было милосердия. Был лишь холодный азарт охотника, который выпускает дичь из клетки, чтобы насладиться погоней.

— А если поймаем... — он сделал долгую паузу, и его губы растянулись в самой жуткой, плотоядной ухмылке, от которой кровь стыла в жилах. — Сама знаешь, ребята заждались. Ужин будет очень долгим. И очень болезненным. Посмотри на них, Тася. Они не такие терпеливые, как я.

Я посмотрела на его свиту. Пятеро здоровых, озлобленных парней с садистским блеском в глазах. Шестьдесят минут жизни. Или вечность в аду, который они мне уготовили.

— Время пошло, — холодно бросил Лёха, не сводя с меня глаз. — Беги, Тася. Беги так, как никогда в жизни не бегала. Если хочешь дожить до завтра.

Я не стала ждать ни секунды. Рванулась с места, едва не упав на скользких листьях, и бросилась в самую гущу черных, враждебных деревьев. В спину мне летел их издевательский гогот, свист и улюлюканье, но я слышала только одно — бешеное тиканье его часов в моей голове, которое отсчитывало последние мгновения моей свободы.

Лес был похож на огромную черную пасть, утыканную острыми клыками ветвей. Я бежала, не чувствуя ног, задыхаясь от ледяного воздуха, который раздирал мои легкие, словно осколками битого стекла. Хруст веток под моими ногами казался мне грохотом обвала, выдающим каждое моё движение, но звуки за спиной были куда страшнее.

Они не таились. Наоборот, они улюлюкали, свистели и орали на весь лес, превращая мою агонию в веселое, азартное сафари. Лучи их мощных фонарей то и дело прорезали темноту рядом со мной, выхватывая из небытия стволы сосен и голые кусты, которые цеплялись за мою одежду, словно пытаясь остановить.

— Куда же ты, кошечка? — донесся справа чей-то глумливый, пьяный голос. — Лес большой, дикий, замерзнешь ведь! Выходи, мы тебя согреем, у нас тепло!

— Зая, ну не бегай ты так, сердце посадишь, — загоготал другой, где-то левее. — У нас на тебя такие планы... Я вот лично хочу проверить, правда ли ты такая узкая, как Костыль шептал. Ребята, чур, я второй в очереди, не толкаться!

— Хрен тебе, перетопчешься! — отозвался третий, и его грубый смех эхом раскатился между деревьев, заставляя птиц взлетать с веток. — После Лёхи я пойду. Обожаю таких строптивых сучек, ломать их — одно удовольствие, смотреть, как дурь из башки выходит вместе со слезами. Слышишь, Тасенька? Я тебе такие игрушки приготовил, ты их на видео в клубе видела, а сегодня на своей шкуре прочувствуешь! Каждую деталь!

Я забилась в густой, колючий ельник, прижимаясь спиной к мокрому, шершавому стволу. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно проломит ребра и выпрыгнет наружу. Я плотно закрыла рот ладонью, до боли впиваясь ногтями в кожу, сдерживая рвущийся наружу всхлип. Руки тряслись мелкой, неуправляемой дрожью. Внизу живота всё еще тянуло от боли, напоминая о позоре, а первобытный страх парализовал волю, превращая меня в затравленного, загнанного зверька.

— Где же наша девочка спряталась? — крикнул кто-то совсем близко, я видела свет его фонаря, скользящий по веткам в паре метров от меня. — Мы всё равно тебя найдем, милая. И чем дольше ты будешь от нас бегать, тем жестче мы будем тебя «наказывать». Я уже представляю, как ты будешь извиваться и просить пощады под нами всеми...

Я посмотрела на свои наручные часы, которые чудом не разбились. Тусклая подсветка показала: 58 минут.

Боже, осталось всего две минуты. Две минуты до свободы. Если я продержусь эти жалкие сто двадцать секунд, он обещал отпустить. Лёха, каким бы законченным уродом он ни был, всегда кичился в компании тем, что держит слово. Это было его пунктиком — «слово пацана».

Я затаила дыхание, боясь даже моргнуть. Шаги парней начали постепенно удаляться в сторону оврага. Они прошли мимо моего укрытия, продолжая выкрикивать мерзкие сальности:

— Пошли к ручью, может, эта шкура туда рванула? Хочу увидеть её мокрой...

Я ждала, вжавшись в землю. Каждая секунда тянулась как мучительная вечность. 59 минут. Мои губы беззвучно, одними нервными движениями шептали цифры. Пятьдесят... сорок... тридцать секунд. Сердце замерло в предвкушении спасения. Я уже видела себя на трассе, видела, как ловлю случайную попутку, как исчезаю из этого ада и этого города навсегда.

Десять... девять... восемь...

Я медленно, стараясь не производить ни звука, начала выбираться из ельника, готовая рвануть в противоположную сторону к дороге. Последний шаг. Свобода.

— Два... — прошептала я, глядя на циферблат. Время вот-вот вышло. Час закончился.

В ту же секунду из-за массивного дерева, прямо передо мной, беззвучно метнулась тень. Я не успела даже вскрикнуть, как тяжелая, сильная рука намертво обхватила мое горло, перекрывая доступ кислороду, а вторая рывком заломила руку за спину, вжимая меня лицом в грубую кору дерева.

— Пятьдесят девять минут и пятьдесят девять секунд, — прозвучал у самого моего уха ледяной, торжествующий и полный неприкрытого превосходства голос Лёхи. — Не повезло тебе, Картамазова. Фортуна — она такая, не любит неудачников.

Мой мир в одно мгновение рухнул в бездну. Последняя надежда, которая только что горела ярким, спасительным пламенем, захлебнулась в ледяной воде его присутствия. Он стоял там всё это время. Он даже не искал меня вместе со всеми. Он просто стоял здесь, в тени, и ждал, когда я сама, окрыленная ложной надеждой, выйду прямо к нему, уверенная в своей жалкой победе.

— Ты опоздала на одну-единственную секунду, принцесса, — прошипел он, вжимаясь в меня всем своим тяжелым телом и обдавая запахом табака и смерти. — А за секунды в этой жизни приходится платить самую высокую цену.

Лёха набрал воздуха в легкие и оглушительно, по-разбойничьи свистнул.

— Пацаны! Сюда! Охота окончена! Идите принимать свой законный подарок!

Лёха не стал церемониться и слушать мои мольбы. Он легко, словно я ничего не весила, перебросил меня через плечо, как подбитую дичь, и размашисто зашагал обратно к поляне. Я в отчаянии колотила его кулаками по спине, извивалась всем телом, кричала, срывая голос, но он словно не чувствовал моих ударов. Его плечо больно впивалось мне в живот, а перед глазами в безумном калейдоскопе мелькали только сухие ветки, грязный мох и свет фар.

— Заткнись, Картамазова, — бросил он лениво, словно я была назойливой мухой. — Твой час вышел. Теперь ты принадлежишь не себе и не закону, а пацанам. Ты же так хотела быть «дерзкой» и независимой? Ну вот, пришло время платить по счетам за свой характер.

На поляне нас встретили радостным, звериным воем. Свет фар нескольких внедорожников слепил глаза, превращая лес в декорацию к фильму ужасов. В стороне я заметила ещё один автомобиль, неприметный серый седан, в темном салоне которого сидел хмурый мужчина. Он молча курил, глядя на нас сквозь лобовое стекло, но разглядеть его лицо в этой безумной пляске теней я не успела.

Лёха со всего размаха сбросил меня с плеча прямо в центр человеческого круга, на холодную, сырую и грязную траву.

— Принимайте пополнение в гареме, — усмехнулся он, отходя в сторону и небрежно закуривая новую сигарету. — Целая, теплая и почти невредимая.

Тут же начался настоящий ад. Парни обступили меня плотным кольцом, и воздух наполнился их сальными комментариями, тяжелым дыханием и запахом дешевого адреналина.

— Ух, какая кобылка строптивая! — загоготал один, самый крупный, бесцеремонно хватая меня за воротник куртки и срывая её с моих плеч. — Смотри, какая кожа бледненькая, нежная... Так и хочется на ней след на память оставить.

— А ноги-то, ноги! — другой с размаху, с оттяжкой шлёпнул меня по обнаженному бедру, отчего по лесу разнесся звонкий звук, а на коже мгновенно расплылся багровый, пульсирующий след. — Лёха не врал, породистая сучка. Интересно, как громко она будет визжать, когда мы начнём по-настоящему?

Меня начали толкать из стороны в сторону, перебрасывая из рук в руки, как тряпичную куклу. Я пыталась отбиваться, царапаться, кусаться, но они были слишком сильными, слишком пьяными от собственной безнаказанности. Кто-то рванул воротник моей водолазки, и тонкая ткань с треском разошлась, обнажая мои искусанные ключицы и плечи.

— Смотрите, пацаны, у неё тут ещё «сувениры» на шее остались от вчерашнего! — крикнул третий, тыча пальцем в багровые пятна, оставленные Лёхой в клубе. — Видать, Лёха вчера её знатно приложил, не жалел. Ничего, мы сейчас добавим своих красок в эту картину.

Один из них, высокий и щербатый, с силой впился слюнявым поцелуем мне в щеку, обдавая тошнотворным запахом перегара. Я закричала от отвращения, пытаясь оттолкнуть его лицо, но меня тут же перехватил другой, заламывая мне руки.

— Не трать силы на бесполезные крики, зая, — прошептал он, демонстративно вытаскивая из кармана целую горсть презервативов в ярких обертках. Он начал медленно, с наслаждением пересчитывать их перед моим лицом, скалясь в жуткой улыбке. — Раз... два... пять... десять. Нам на всю ночь хватит, обещаю. Ты у нас сегодня будешь очень, очень занятой девочкой. На всех хватит.

Я рыдала навзрыд, чувствуя, как холодный лесной воздух обжигает мою почти обнаженную кожу, а руки этих уродов лезут под остатки одежды, исследуя моё тело. Безнадега затопила меня черной волной. Я смотрела на Лёху, надеясь увидеть в его лице хоть тень сомнения или жалости, но он просто стоял в стороне, опершись на капот, наблюдая за этим безумием с холодным, отстраненным интересом хозяина, который отдал свою старую, надоевшую игрушку на растерзание бродячим собакам.

Лёха медленно вошёл в круг, и парни, словно по негласному приказу, с готовностью толкнули меня прямо в его руки. Я со всего размаха врезалась в его грудь, ожидая нового удара, толчка или очередного издевательства, но вместо этого почувствовала, как его сильные, уверенные руки собственнически обхватили меня, почти нежно прижимая к себе.

— Тише, тише, принцесса, — прошептал он мне в макушку, и в этом жесте промелькнуло что-то пугающе человечное, почти ласковое.

Он зарылся пальцами в мои спутанные, пахнущие лесом волосы, мягко поглаживая затылок, в то время как я билась в его железной хватке, задыхаясь от собственной неконтролируемой истерики. Моё тело сотрясали конвульсивные рыдания, я заикалась, пытаясь вытолкнуть из себя хоть одно внятное слово, но из горла вырывались лишь хриплые, рваные, жалобные всхлипы. Весь этот проклятый лес, эти ухмыляющиеся, потные рожи и пугающее спокойствие Лёхи превратились для меня в один бесконечный, липкий кошмар.

— Я... я н-ненавижу тебя... — наконец выдавила я, захлебываясь слезами и бессильно утыкаясь лицом в его жесткую куртку, потому что ноги меня больше не держали. — Слышишь? Ненавижу... б-больше всего на этом свете... Чтоб ты сдох...

— Знаю, — на удивление спокойно отозвался Лёха, продолжая мерно и ритмично гладить меня по волосам, абсолютно игнорируя то, как я пытаюсь оттолкнуть его своими слабыми, онемевшими руками. — Я и не просил тебя о любви, Тася. Любовь — это для слабаков и сериалов. А ненависть — отличное, сильное чувство. Оно честнее. Оно связывает людей крепче, чем любые клятвы.

— Е-если бы... если бы мой отец был здесь... если бы он только видел... — я подняла на него залитые слезами, красные глаза, в которых еще теплились остатки безумной, Картамазовской ярости. — Он бы... он бы вас всех... в этом лесу заживо закопал! Каждого из вас, клянусь! Ты бы умолял его о смерти!

Лёха лишь коротко, сухо хмыкнул, и в его взгляде на мгновение промелькнула странная, непонятная тень — не то мимолетное уважение, не то горькая, старая усмешка.

— Это уж точно, — бросил он, поправляя прядь волос, прилипшую к моей мокрой от слез щеке. — Артём умел решать вопросы радикально, тут не поспоришь. Старая школа. Только не думай, что твой папаша был святым мучеником, Тась. Он проливал кровь и ломал жизни так же легко, как ты сейчас проливаешь свои слезы. Ты просто не знаешь его настоящего, ты слышишь только ту его прилизанную версию, которую в детдоме положено говорить о мертвых героях. А я его очень хорошо помню.

Я хотела возразить, закричать, что он лжет, что он не имеет права произносить имя моего отца своими грязными губами, но в этот момент я заметила странное движение за его спиной. Парни, которые минуту назад вели себя как стая бешеных, сорвавшихся с цепи псов, вдруг начали быстро и молча расходиться. Они без лишних слов подбирали свои вещи, кто-то поднимал с травы мою брошенную, испачканную куртку, кто-то запихивал обратно в карманы неиспользованные пачки презервативов. Оглядываясь на Лёху с каким-то странным, почти суеверным опасением, они начали поспешно разбегаться по машинам.

Лёха еще минуту молча держал меня, не давая упасть, позволяя мне выплакать последние остатки сил в его плечо. А затем он, не обращая ни малейшего внимания на мои слабые, вялые протесты, снял свою тяжелую, дорогую куртку и набросил её мне на плечи. Она была огромной, пахла его кожей, табаком и каким-то уверенным спокойствием. Она мгновенно окутала меня коконом тепла, которое мне сейчас было физически противно, но жизненно необходимо.

— Пошли, — он крепко взял меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и повел в сторону своего массивного внедорожника. — Продолжим мы уже не в этой дыре. В лесу слишком сыро для долгих и откровенных разговоров. А нам есть что обсудить.

Я покорно шла за ним, спотыкаясь о корни деревьев и беззвучно глотая соленые слезы. Перед тем как Лёха открыл тяжелую дверцу машины, я инстинктивно обернулась на то место, где всё это время стоял подозрительный серый седан.

Его больше не было. На том месте осталась лишь примятая колесами трава и медленно тающий в морозном воздухе сигаретный дым, напоминающий о том, что за нашей жестокой «игрой» в темноте наблюдал кто-то еще. Кто-то очень важный.