Глава 8

Тишина в кабинете Инги была неестественной, тяжелой, прерываемой лишь свистящим, натруженным дыханием хозяйки. Массивные портьеры из бордового бархата были плотно задернуты, отрезая комнату от внешнего мира, и в тусклом, мертвенном свете настольной лампы Инга казалась ожившим мертвецом. Она сидела в своем кожаном кресле, но её тело больше не принадлежало ей. Оно превратилось в изношенный, дающий катастрофические сбои механизм, работающий на последнем пределе.

На полированной поверхности дубового стола лежала тонкая, небрежная дорожка белого порошка. Инга не «летала в облаках» — она медленно и мучительно гнила изнутри. После очередного жадного вдоха её накрыло не ожидаемое блаженство, а вязкий, серый паралич. Слизистая носа, давно сожженная постоянным употреблением, отозвалась тупой, пульсирующей болью, отдающей в самый мозг. Её лицо, когда-то безупречное благодаря бесконечной пластике и самым дорогим кремам, сейчас напоминало восковую маску, которая начала таять под воздействием внутреннего жара.

У неё не получалось контролировать даже элементарные функции. Угол рта предательски опустился, и ниточка липкой, тягучей слюны медленно потянулась вниз, капнув прямо на важный отчет о недельных доходах клуба. Инга видела это краем угасающего сознания, её мозг отчаянно подавал команду «вытереть», но рука не слушалась. Пальцы правой кисти судорожно скрючились, напоминая костлявую птичью лапу; она попыталась сжать кулак, но мышцы лишь беспомощно и жалко дернулись.

Она хотела дотянуться до золотой ручки, лежащей всего в десяти сантиметрах, но это расстояние казалось ей сейчас непреодолимой пропастью. Каждый раз, когда она пыталась вытянуть руку, та начинала мелко и противно дрожать, в конечном итоге просто бессильно соскальзывая со столешницы. Зрачки Инги превратились в две крошечные, едва заметные точки, лишая её периферийного зрения. Она была заперта в тесной, душной клетке собственного разрушающегося организма.

Дверь кабинета распахнулась без стука, с коротким, властным ударом о ограничитель. На пороге стоял Костыль-старший. Он замер на секунду, вдыхая спертый, тяжелый воздух кабинета, пропитанный запахом химикатов, застоялого дыма и немытого тела, который не могли скрыть даже самые дорогие ароматизаторы.

— Твою мать, Инга… — голос Костыля прозвучал в тишине как раскат грома перед бурей.

Он быстро подошел к столу и, увидев каплю слюны на документах и пустой, абсолютно остекленевший взгляд женщины, мгновенно взорвался.

— Ты совсем берега попутала, сука?! — он одним яростным движением смахнул со стола остатки порошка вместе с тяжелой хрустальной пепельницей. — Я тебе доверил этот гадюшник не для того, чтобы ты здесь в собственном дерьме захлебывалась! Посмотри на себя в зеркало, ты же кусок падали! Овощ ебаный!

Инга что-то попыталась промямлить в ответ, её губы зашевелились, но из горла вырвался лишь невнятный, хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах плескался чистый, животный, первобытный ужас. Она знала, что Костыль не прощает слабости, которая мешает бизнесу.

Костыль, не переставая виртуозно материться, выхватил телефон и набрал номер своего личного врача.

— Алло, Марк? Хватай свои чемоданчики и дуй в «Цитадель». Эта дура опять передознулась. Приведи её в чувство так, чтобы она завтра могла внятно говорить и стоять на ногах, или я тебя вместе с ней в одной яме за городом закопаю. Живо!

Через пять минут в кабинет бесшумно вбежали двое крепких мужчин в белых халатах, которые круглосуточно дежурили в закрытом медицинском блоке клуба. Ингу, обмякшую, хныкающую и окончательно потерявшую человеческий облик, подхватили под руки и потащили в скрытую за стеллажами комнату отдыха.

Костыль-старший проводил их тяжелым, презрительным взглядом, а затем, брезгливо вытерев стол шелковым носовым платком, сел в её кресло. Его лицо в резком свете лампы казалось высеченным из серого холодного камня. Он придвинул к себе кипу бумаг — отчеты по черному налу, списки VIP-клиентов и свежие данные по «новым поступлениям». Его живой глаз быстро и точно сканировал цифры. Доход «Цитадели» неуклонно рос, но тот хаос, который разводила Инга из-за своей зависимости, начинал его серьезно раздражать.

Он наткнулся на папку с делом Картамазовой. Медленно провел пальцем по фотографии Таси, и его тонкие губы тронула холодная, хищная улыбка.

— Многовато шума из-за одной девчонки, — пробормотал он себе под нос, переворачивая плотную страницу. — Но игра, пожалуй, того стоит. Кровь Артёма должна отработать долги.

Дверь кабинета снова открылась, и на пороге появился личный водитель Костыля — массивный мужчина с абсолютно непроницаемым лицом, выполнявший функции не только шофёра, но и личного соглядатая старшего. Он прошел в центр комнаты, сохраняя почтительную дистанцию, и коротко кивнул хозяину.

— Ну? Говори, что накопал по сегодняшнему дню, — не отрываясь от изучения документов, бросил Костыль-старший.

— Девчонка дергалась, шеф. Всё-таки пошла в полицию вечером, как вы и предполагали. Пыталась накатать официальную заяву об изнасиловании и похищении. Наш человек в участке, майор Зубов, её принял лично. Ну, как принял... Мягко говоря, послал на хер. Объяснил ей популярно, что в таком блядском прикиде, как у неё был, она сама всё это спровоцировала. Вышла оттуда раздавленная, еле ноги волочила.

Костыль коротко хмыкнул, и на его изуродованном лице отразилось некое подобие кривого, мрачного одобрения. Он откинулся на высокую спинку кресла, вертя в пальцах дорогую ручку.

— Смелая девочка. Смелая и беспросветно глупая. Весь в отца характер — гены пальцем не раздавишь. Артём тоже всегда шёл напролом, верил в свою правду до последнего, даже когда стоило отступить. Ну и где она сейчас? Довезли до приюта?

— Алексей её перехватил у гаражей, когда она возвращалась. Решил проучить окончательно, чтобы больше мысли по инстанциям бегать не возникало. Вывез в лес, глубоко за город. Я наблюдал издалека, как вы и велели, шеф, — водитель на секунду замялся, потирая затылок, словно само воспоминание вызывало у него неприятный зуд. — Младший с друзьями устроил ей там настоящее «сафари». Дал час форы на побег в темноте, а потом они её ловили всей стаей. Я на десерт оставаться не стал, уехал, когда они её уже на поляну приволокли. Народу там было порядочно, все свои, проверенные. Парни её раздевали, перекидывали друг другу как тряпичную куклу... Зрелище, конечно, было еще то, шеф. Девчонку знатно потаскали в грязи. Думаю, ходить она после такой ночки долго не сможет, да и перечить кому-то в этой жизни больше не посмеет. Сломали её там, окончательно и бесповоротно.

Костыль-старший цокнул языком, прищурив живой глаз. В кабинете повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь гулом вентиляции.

— Лёха, конечно, сейчас к ней особой симпатии не питает, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес старший, вспоминая кадры со скрытых камер в «Цитадели», которые он просматривал лично сегодня утром. — Я видел, как он с ней в номере обошелся. Жестко, по-деловому, без лишних соплей. И записку эту его про «троечку» читал... Цинично. Мне нравится.

Он замолчал, ритмично барабаня пальцами по столу. Его взгляд снова упал на фотографию Таси в папке. Слишком красивая. Слишком опасно похожа на свою мать, которая когда-то заставила многих сильных мужчин в этом городе терять голову и остатки рассудка.

— Девчонка чертовски смазливая, — продолжил Костыль, и его голос стал подозрительно тихим, почти вкрадчивым. — А Лёха хоть и мой сын, но кровь у него молодая, горячая. Вдруг поплывёт? Вдруг решит, что эта игрушка ему дороже, чем наше общее дело? Этого я допустить не могу. Картамазовы — это вирус, Тася — его носитель. Если не добьем её вовремя, она заразит его этой своей «любовью» или, что еще хуже, жаждой мести.

Он снова жестко посмотрел на водителя.

— Продолжай следить. Тенью ходи. Если заметишь, что Алексей начинает проявлять к ней хоть каплю мягкости, жалости или, не дай Бог, прячет её от меня — докладывай немедленно. Я хочу, чтобы эта девчонка стала для него не женщиной, а тренажером для его жестокости. И ничем больше. Она должна стать инструментом его окончательного превращения в зверя.

Костыль-старший долго сидел в полной темноте после ухода водителя, не зажигая ламп. Одиночество в этом огромном, холодном доме никогда не тяготило его — он давно привык жить в эмоциональном склепе, который сам же и построил. Тяжелый стакан с выдержанным виски приятно холодил ладонь, но огонь застарелой ненависти внутри не мог затушить даже самый крепкий алкоголь.

Он со скрипом повернул ключ в тяжелом сейфе и достал пожелтевшую, помятую по краям фотографию. Единственный вещдок того времени, когда у него еще было сердце, а не выжженная дыра в грудной клетке.

С фотографии на него смотрели четверо сорванцов, которым море было по колено. Им там не больше тринадцати лет. Сизый, вечно улыбающийся, Валет — младший двоюродный брат Костыля, сам он... и Артём. Картамаз. Центр их маленькой вселенной.

Костыль опустился на стул, и спина отозвалась привычной ноющей ломотой. Память, словно ядовитый плющ, начала стремительно оплетать его сознание, утягивая в прошлое, в грязные и опасные подворотни их общего детства.

Они все были истинными детьми улиц, отбросами, на которых благополучный город поставил крест еще в колыбели. Мать Костыля и Валета была живой легендой местных притонов и трасс. Он до сих пор, спустя десятилетия, отчетливо помнил запах её дешевых духов и вечного перегара, помнил, как она уходила на очередную ночную «смену», оставляя их голодными в холодной квартире. Валет жил с ними после того, как его собственную мать зарезали в пьяной поножовщине. Именно тогда, будучи подростком, Костыль научился искусству ненавидеть. Он ненавидел мать за её доступность, ненавидел клиентов, которые проходили через их дом грязным потоком, и в конечном итоге возненавидел всех женщин на свете. Любовь для него была сказкой для идиотов, прикрытием для слабости.

У Артёма ситуация была ещё чернее, хотя казалось, куда уж хуже. Его мать-наркоманка, окончательно затуманенная очередной дозой, продавала собственного маленького сына педофилам за копейки на дозу. Никто не знал, что именно с ним вытворяли за теми закрытыми дверями, Артём никогда об этом не говорил. Но Костыль никогда не забудь тот страшный день, когда они нашли Артёма в лесу. Тот сидел на голой земле, размазывая по лицу слезы и грязь, содрогаясь от беззвучных, ломающих тело рыданий. После того случая Артём изменился навсегда. В его глазах навсегда поселилась холодная сталь, а на губах — вечная печать стыда за то, что его лучшие друзья видели его таким. Сломанным. Униженным.

Они росли вместе, кочуя из одного обшарпанного приюта в другой, из одной временной приемной семьи в следующую — нигде их не могли долго удержать, отовсюду возвращали как бракованный, опасный товар. Только Сизый немного выбивался из этого ряда: его тянула из последних сил бабушка, в её доме пахло домашними пирогами, а не мочой и хлоркой, ему бы в люди выйти... но он вцепился в них как клещ, выбрав верность своей стае вместо благополучия.

Но чем старше они становились, тем сильнее Артём возвышался над ними. Природный лидер, статный, рослый — он притягивал к себе людей как мощный магнит. Дворовые пацаны слушали его, открыв рот, ловя каждое слово. А Костыль... Костыль задыхался от черной, удушливой зависти. Он хотел быть первым. Он хотел, чтобы Валет смотрел на него с таким же обожанием, с каким смотрел на Артёма. Но родной брат тянулся к Картамазу, видя в нем ту внутреннюю силу и какую-то странную чистоту, которой никогда не было в самом Костыле.

В шестнадцать лет всё закончилось. Костыль сам, осознанно, перерезал эту невидимую пуповину. В один день он просто молча ушел с родного района и примкнул к их злейшим врагам, сдав все точки, секреты и планы налётов.

До сих пор перед его глазами стоял тот вечер их последней общей разборки. Взгляд Валета — полный непонимания, ужаса и жгучей боли от предательства. Тяжелое молчание Сизого. И Артём... Картамаз смотрел на него тогда даже не со злостью или ненавистью, а с глубокой брезгливостью, как смотрят на случайно раздавленное, вонючее насекомое.

— Крыса, — это прозвище приклеилось к нему тогда навсегда, выжженное в памяти.

Но Костыль не жалел. Поначалу он упивался своим предательством, стремительно шагая по головам в новой, более мощной группировке. Он быстро стал ровней Артёму по деньгам и влиянию, но так и не смог стать ему равным по самой человеческой сути. Картамазов никогда не соперничал с ним. Для Артёма Костыля больше не существовало в живом мире — он был просто предателем, пустым местом, о которое не стоило марать руки.

И это понимание, что он всегда, при любых деньгах, будет лишь бледной тенью Артёма, жгло Костыля десятилетиями, заставляя совершать всё новые зверства.

К восемнадцати годам Костыль осознал горькую истину: полное одиночество на вершине новой банды не заменяло ему той кровной спайки, что была у них в детстве. Его тянуло назад, к своим. Он пришел к ним первым, пытаясь вернуть утраченное, принес деньги, связи... но двери захлопнулись навсегда. Его больше не принимали как брата — теперь он был «чужаком с соседнего района», потенциальной угрозой, с которой можно было лишь временно, сквозь зубы сосуществовать ради выгоды.

Иногда они заключали шаткие, временные перемирия против общих врагов. В такие вечера они вместе тусили в грязных кабаках, пили до беспамятства, резались в азартные игры в подвалах или выполняли серьезные поручения под руководством тогдашних авторитетов — Александровича и Боксера. Для Костыля эти редкие, хрупкие минуты были лучшими в его жизни. В дыму сигарет и звоне стаканов ему на мгновение казалось, что они снова те сорванцы с фотографии, что предательства не было, что всё можно исправить. Но внешне он продолжал держать марку: язвил, демонстрировал свою независимость, скрывая за маской цинизма отчаянную, детскую потребность быть причастным к их кругу.

Всё окончательно и бесповоротно рухнуло, когда им исполнилось двадцать три года.

Шестерка Артёма по кличке Хлын где-то выцепил Ингу. В те далекие времена она была домашней девочкой из приличной семьи, но с наглухо «потекшей» крышей. Начитавшись дешевых романов, она романтизировала бандитский мир, видя в Костыле и Картамазове героев своих книжек. Между парнями тогда существовал жесткий, звериный уговор: любая посторонняя девчонка, попавшая в их компанию, — это просто мясо. Её делили по очереди или пускали по кругу, не спрашивая имени и желания.

С Ингой всё прошло «на раз-два». Она даже не была против, принимая этот групповой акт за некое высшее посвящение в их темный, романтичный мир. Но когда на горизонте появилась её двоюродная сестра, Лера, правила игры изменились навсегда.

Лера была другой. Чистой, тихой и по-настоящему, до дрожи испуганной. Костыль уже предвкушал, как сломает эту нежную недотрогу, как раздавит её чистоту, но Артём неожиданно пошел наперекор всем законам стаи. Он взял её сам, жестко и единолично, и во всеуслышание заявил: «К ней никто больше не прикоснется. Она — моя».

Та роковая драка на старой даче до сих пор отзывалась ноющей болью в его старых шрамах. Костыль тогда окончательно взбесился — он требовал своей законной доли «мяса» по праву уговора. Артём не стал спорить словами. Он просто избил Костыля, методично втаптывая его в грязь перед всей компанией, и велел убираться вон, если тот еще раз хотя бы посмотрит в сторону Леры.

Месяцы шли, и Костыль, затаив лютую обиду, начал замечать то, чего не видели другие, ослепленные авторитетом лидера. Артём из-за своей внезапной влюбленности в Леру начал стремительно слабеть. Он начал пропускать важные стрелки, стал мягче в решениях, а в его глазах всё чаще читалась тревога за женщину, а не за дело банды. Многие в банде уже не видели в нем того непоколебимого лидера, которого уважали и панически боялись. Для Костыля это был шанс всей жизни. Он видел, как Картамазов медленно, но верно топит сам себя в этой слюнявой, недопустимой привязанности.

Переломный момент наступил тогда, когда Костыль, ослепленный собственной самоуверенностью, совершил фатальную ошибку. Он решил прыгнуть выше головы, пойдя в открытую против Боксёра и Александровича. Его план был дерзким: провернуть крупное дело за их спинами, а когда запахнет жареным — списать всё на Картамазова. Но он фатально просчитался. Старики не были идиотами. Костыля избили до неузнаваемости, превратив его лицо в кровавое месиво, которое потом с трудом собирали врачи, и бросили подыхать в холодном овраге, как шелудивого пса.

Тогда он чудом выжил, зацепившись зубами за самый край жизни. И именно в этот момент судьба, словно в насмешку, подкинула ему Кирилла — богатого, лощеного юриста со связями, который был по уши влюблен в Леру и готов был землю рыть, чтобы спасти её от бандитов. Костыль мгновенно сообразил, как использовать этого чистоплюя. Он заключил с ним сделку: Кирилл обеспечивает ему лучшую медицину, новые документы и защиту, а Костыль дает показания против Артёма. Он вывалил следствию всё: как Картамазов взял Леру против воли, как удерживал её, как угрожал расправой всей её семье.

Всё пошло как по маслу. Кирилл свою часть уговора сдержал безукоризненно. Но что действительно поразило Костыля до самой глубины его черной души — Лера всё-таки написала заявление. Он был уверен, что она, со своей болезненной привязанностью к Артёму, не пойдет на это никогда. Но она пошла. Месть женщины оказалась сильнее её любви.

Суд стал абсолютным триумфом Костыля и окончательным концом империи Картамазова. Всё было разыграно как по нотам, без единой заминки. Хлын выступал соучастником, посыпая голову пеплом перед судьей и рассказывая в деталях, как они с Ингой обманом заманили Леру на ту проклятую дачу. Катя давала показания со слезами на глазах, убедительно утверждая, что Артём лично вызвал её домой, где она нашла истерзанную Леру. Катя, имея медицинское образование, оказывала помощь, но молчала в тряпочку все эти долгие месяцы только потому, что «страшный Картамазов» обещал закопать её заживо.

Приговор зачитывали в гробовой тишине переполненного зала. Артём получил восемь лет строгого режима. Ингу, которая к тому времени окончательно слетела с катушек на почве наркотиков и своих болезненных фантазий, отправили на длительное принудительное лечение. Хлыну дали три года, самому Костылю — два за сокрытие информации, которые он отсидел в комфорте. Он шел в тюрьму с триумфальной улыбкой на лице: это была ничтожная цена за то, чтобы увидеть Артёма за решеткой.

Чистым из этой грязной истории вышел только Валет. Хотя он тоже активно участвовал в похищении Леры, она в суде на прямой вопрос судьи твердо ответила: «Его там не было. Он ни в чем не виноват». Она в открытую опровергла показания Хлына, выгораживая младшего брата Костыля.

Костыль прекрасно знал, почему она соврала. Перед тем как дать этот ответ, Лера на секунду мельком взглянула на Артёма. И в этом коротком, полном боли взгляде Костыль увидел то, что ненавидел в Картамазове больше всего на свете — его истинное величие. Даже сидя на скамье подсудимых, Артём не думал о своих восьми годах в аду. Его взгляд был полон смертельной, отеческой тревоги за Валета, которого он считал своей семьей. Он был готов гнить за решеткой вечность, лишь бы младший остался на свободе. И Лера выполнила этот его последний, немой приказ.

Именно этот момент в зале суда окончательно выжег всё человеческое, что еще оставалось в Костыле. Он понял, что даже уничтожив Артёма физически, лишив его свободы и империи, он не смог уничтожить его авторитет в сердцах людей. Даже Лера, жертва, до последнего момента подчинялась его воле.

Он допил виски одним глотком и с неистовством скомкал старую фотографию в кулаке, чувствуя, как бумага рвется под пальцами. Теперь у него была дочь Артёма. Прямо здесь, под его полным контролем. И он собирался доказать мертвому другу, что в конечном итоге Крыса всегда побеждает Льва, если умеет ждать.

— Твоя кровь теперь будет служить моей, Артём, — прошептал он в ледяную пустоту кабинета. — Посмотрим, как ты теперь будешь на меня смотреть из своего ада.