Глава 9

Таисия Картамазова

Машина Лёхи была похожа на герметичный, роскошный склеп на колесах, в котором не было места кислороду. Внутри пахло дорогой кожей, холодным пеплом элитного табака и моим собственным страхом — тем самым едким, липким страхом, который уже давно перешел из стадии острого приступа в стадию тупого, изнуряющего оцепенения. Мы ехали долго, и это время казалось мне растянутой до бесконечности кинопленкой. Городские огни, полные суеты и мнимой жизни, постепенно сменились редкими, холодными фонарями закрытого элитного поселка. Здесь, за невообразимо высокими заборами, утыканными камерами слежения, прятались те, кто считал себя богами этой жизни — неприкосновенными, безнаказанными и бесконечно одинокими в своем могуществе.

Когда внедорожник наконец замер у панорамного входа в современный особняк из стекла и темного бетона, я почувствовала, как по спине пробежал новый разряд ледяного холода. Этот дом выглядел безжизненным, как декорация к фильму о конце света: строгие линии, отсутствие каких-либо признаков уюта, только холодный блеск металла и отражение луны в огромных окнах. Я мертвой хваткой вцепилась в ручку двери, хотя отчетливо слышала мягкий щелчок автоматической блокировки.

— Я не выйду, — прохрипела я, глядя в лобовое стекло, на котором застыли крупные капли дождя, похожие на шрамы. — Слышишь, Костыль? Убей меня прямо здесь. В лес же возил? Вот и заканчивай начатое. Тебе ведь всё равно, одной безымянной могилой больше или меньше в твоей статистике.

Лёха ничего не ответил. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно я была неодушевленным предметом. Он просто вышел, не спеша обошел машину, и его массивная тень на мгновение закрыла лунный свет. Рывком распахнув мою дверь, он вытащил меня наружу так легко, будто я была невесомой ветошью. Я попыталась брыкаться, упереться ногами в порог, даже попробовала укусить его за руку, но после ада в лесу сил во мне не осталось совсем. Он снова, в который уже раз за эти бесконечные сутки, закинул меня на плечо, полностью игнорируя мои слабые, жалкие удары кулаками по его каменным лопаткам.

— Пусти, мразь! Ненавижу тебя! Ублюдок! — мой крик захлебывался в рыданиях, эхом отражаясь от стеклянных стен дома и затихая в пустом ночном воздухе.

Он втащил меня в просторный холл, залитый холодным, стерильным светом дизайнерских ламп, которые висели под потолком как застывшие капли ртути. Здесь пахло дорогой чистотой, полированным деревом и какой-то зловещей пустотой. Лёха бесцеремонно сбросил меня на огромный кожаный диван в гостиной. Я тут же попыталась вскочить, ведомая инстинктом самосохранения, но голова закружилась, мир поплыл кровавыми пятнами, и я повалилась обратно на мягкие подушки, инстинктивно кутаясь в его огромную куртку. Она всё еще хранила тепло его тела, и этот запах — обжигал меня сильнее, чем ледяной ветер в лесу.

Лёха встал напротив, небрежно отбросив тяжелые ключи на стеклянный столик. Звук удара металла о стекло прозвучал как выстрел в закрытом помещении. Он смотрел на меня сверху вниз — спокойный, непроницаемый, пугающе равнодушный к моей истерике. Это равнодушие убивало больше всего, оно делало меня никем.

— Ты думаешь, ты мужчина после всего этого? — я сорвалась на крик, который в конце перешел в хриплый, надрывный визг. — Ты — ничтожество! Пустое место, раздутое фамилией отца! Ты можешь только похищать беззащитных девчонок, запугивать тех, кто слабее, и брать силой то, что тебе никогда не достанется по-настоящему, по доброй воле! Ты купил мусоров в участке, ты купил этот пафосный замок, но ты по жизни — жалкий трус, который прячется за спиной своего папаши-убийцы! Я презираю тебя... Слышишь? Каждое твоё прикосновение — это гребаная пытка, от которой хочется содрать кожу вместе с мясом! Я лучше сдохну в том овраге, сгнию заживо, чем буду твоей покорной, дрессированной «игрушкой»!

Я выплевывала эти слова прямо ему в лицо, надеясь на хоть какую-то ответную реакцию. Я хотела, чтобы он ударил меня, сорвался, проявил хоть какую-то человеческую эмоцию — гнев, ненависть, ярость, хоть что-то, что подтвердило бы, что он живой. Но Лёха лишь едва заметно хмыкнул, медленно и методично расстегивая манжеты своей рубашки, словно я была не человеком, а радиоприемником, вещающим белый шум на заднем плане.

— Наоралась? — тихо и пугающе буднично спросил он, и от этого спокойствия у меня внутри всё сжалось в ледяной узел. — Ты так забавно рассуждаешь о чести и любви, Картамазова. Словно ты не в приюте среди шпаны выросла, а в закрытом элитном пансионе для благородных девиц. Тебе не идет этот пафос, он выглядит как дешевая подделка на тебе.

— Не смей... не смей называть мою фамилию! Ты не достоин её даже произносить своими грязными губами! — я вскочила, покачиваясь от слабости, готовая вцепиться ему в горло.

— Твоя фамилия — это клеймо, Тася. Яркая метка на убойном скоте, которую поставили еще до твоего рождения. И чем быстрее ты это поймешь, чем быстрее примешь реальность, тем меньше лишней крови прольешь — и своей, и, что более важно, чужой.

Он подошел вплотную, подавляя своей массой, перекрывая мне путь к бегству. Я замахнулась, вкладывая всю оставшуюся злость и отчаяние в пощечину, но он перехватил мою руку за мгновение до удара. Его хватка была стальной, железной, причиняющей тупую, пульсирующую боль.

— От тебя несет лесом, грязью, мокрой псиной и этой дешевой детдомовской водолазкой, которую на тебе пацаны превратили в половые лохмотья, — бросил он, холодным рывком волоча меня в сторону ванной комнаты. — Пора привести тебя в товарный вид, прежде чем мы продолжим наш диалог.

— Не трогай меня! Я сама! Убери свои грязные руки! — я пыталась вырваться, царапала его ладони, оставляя на них красные борозды, но он просто втащил меня в огромную ванную, облицованную темным, почти черным мрамором, в котором отражались мои испуганные глаза.

Не говоря ни слова, он забросил меня прямо в глубокую, холодную чашу ванны. Я больно ударилась спиной о твердый, ледяной борт, шипя от неожиданности и резкой боли в ребрах. Прежде чем я успела сообразить и выбраться, Лёха включил душ. Ледяная, колючая вода ударила мне в грудь, мгновенно пропитывая ткань футболки и заставляя меня зайтись в судорожном, хриплом вдохе, от которого перехватило дыхание.

— Смывай свою фальшивую «гордость» вместе с лесной землей, кровью и чужими слюнями, — отрезал он, направляя струю воды мне прямо в лицо, не давая вздохнуть. — Пока не станешь чистой, из этой комнаты не выйдешь. Это необходимая дезинфекция перед употреблением.

— Выйди отсюда! Скройся с моих глаз! — ядовито прошипела я, пытаясь оттолкнуть его руку. Вода стекала по моим волосам, заливала уши, но я не отводила взгляда, полного неприкрытой, ядовитой ненависти. — Убирайся, Костыль! Дай мне хотя бы смыть этот позор без твоего надзора!

— Всё, что мне было нужно, я уже видел, трогал и попробовал, — он даже не шелохнулся, с каким-то холодным, клиническим интересом глядя на то, как мокрая ткань облепила моё тело, подчеркивая каждый изгиб, каждую дрожь моей кожи. — И выходить я не собираюсь. Мало ли... вдруг у тебя случится очередной приступ праведного гнева и ты решишь себе вены вскрыть прямо здесь, на моем дорогом итальянском кафеле? Мне лишние проблемы с полицией и отцом из-за твоего трупа сейчас совсем не нужны. Слишком много бумажной волокиты, понимаешь?

Я сорвалась на резкий, надрывный смех, который больше походил на вой раненого зверя.

— Вскрыть вены? Ради тебя? Чтобы облегчить тебе задачу? — я вытерла лицо ладонью, едва не захлебываясь в этой воде. — Не дождешься, урод. Я раньше тебя в землю не лягу. Я буду жить только для того, чтобы увидеть, как твоя империя рушится, а ты и твой папаша гниете заживо в одиночных камерах, захлебываясь собственной желчью.

Мы сверлили друг друга взглядами еще несколько бесконечных секунд. Напряжение в ванной было таким плотным, что казалось, будто воздух искрит от статического электричества. В итоге, видимо, решив, что я достаточно «остыла» в холодной воде, Лёха рывком выключил душ и поднялся в полный рост.

— Пять минут, Картамазова. На полках есть всё необходимое: от мыла до лекарств. Не выйдешь сама через пять минут — вытащу силой. В том виде, в каком будешь. И поверь, мне всё равно, будет на тебе полотенце или нет.

Он вышел, с такой силой хлопнув тяжелой дверью, что зеркало над раковиной мелко задрожало, отражая моё искаженное, мокрое лицо.

Я осталась одна в этой стерильной роскоши. Горячая вода, которую я включила после его ухода, не приносила долгожданного облегчения. Напротив, она заставляла каждую ссадину, каждую царапину и каждый синяк на моем теле гореть невыносимым огнем. Я мылась долго, с каким-то остервенением терла кожу жесткой губкой, пытаясь смыть запах того леса, запах его жадных рук, запах собственного бездонного унижения. Мне казалось, что грязь въелась глубоко под кожу, в самую кровь. На мраморной полке рядом с зеркалом лежала его чистая футболка — огромная, черная, из тяжелого, невероятно мягкого хлопка. С чувством глубочайшего отвращения я натянула её на себя, понимая, что выбора просто нет: мои вещи в лесу превратились в грязную ветошь, которую стыдно было бы даже выбросить.

Когда я, пошатываясь от внезапно накатившей слабости, вышла в гостиную, Лёха уже ждал меня, словно застывшая статуя. Он сидел в глубоком кожаном кресле, освещенный лишь одной тусклой лампой, а перед ним на стеклянном столе лежала увесистая, пухлая папка.

— Сядь, — приказал он, коротким и властным кивком указав на диван напротив. — Нам нужно поговорить по-взрослому. Пора выходить из образа обиженной школьницы и начинать понимать, как устроен этот мир на самом деле.

Я села на самый край, сжавшись в напряженный комок, глядя на него как загнанный в угол волк, готовый к последнему броску. Мои мокрые волосы неприятно холодили спину, стекая по черной ткани его футболки, но я не обращала на это внимания. Все мои чувства были сосредоточены на этой чертовой папке.

— Смотри внимательно и вникай в каждое слово, — он небрежно толкнул папку в мою сторону. — Здесь — личные дела каждого человека, который живет или работает в твоем детском доме. От карапузов из первой группы до поваров, дворников и нянечек. Подробные анкеты, адреса родственников, хронические болезни, слабые места.

Я мельком, через силу и подступающую тошноту, заглянула внутрь: фотографии испуганных детей, адреса их немногочисленных и зачастую неблагополучных родственников, медицинские карты с печатями.

— Весь этот твой приют целиком и полностью висит на балансе моего отца, Тася, — его голос звучал пугающе обыденно, почти скучающе, как будто он читал прогноз погоды. — Он платит «черные» зарплаты воспитателям, он поставляет туда продукты, он держит за горло твою любимую Анну Степановну. Каждый ребёнок там — это наш потенциальный ресурс, инвестиция. Если отцу или мне нравится парень — он идет в охрану или на грязные работы. Если нравится девушка — она переезжает в «Цитадель». Это конвейер, который работает без сбоев уже больше десяти лет. Ты жила в инкубаторе, Тася.

Я хотела что-то выкрикнуть, обвинить его в работорговле и безумии, но Лёха жестко перебил меня, припечатав взглядом к дивану.

— Ты уже в этой системе, Картамазова. Ты официально записана в реестр клуба как эксклюзивный, высококлассный лот. На тебя уже сформирован огромный спрос среди людей, которые готовы платить безумные деньги за бренд «дочь Артёма». И сделать ты с этим ничего не сможешь. Вы для этого города — никто. Тени без прав, без голоса и без будущего.

Я почувствовала, как пол под ногами начинает медленно вращаться. Весь мой маленький мир, всё, во что я верила, оказалось просто хорошо отлаженной фермой по выращиванию живого «товара» для удовлетворения нужд таких, как Костыли.

— А если попробуете рыпнуться или снова побежите со своими слезами в полицию... — он наклонился вперед, его глаза сузились до щелок, — то вас просто сотрут. Тихо, без лишнего шума и некрологов в прессе. Никто не придет на помощь, потому что те, кто должен помогать по закону, получают от отца ежемесячные конверты в баксах. То, что произошло сегодня в лесу — это был твой первый и самый мягкий урок. Это было предупреждение за твою глупую попытку пойти к майору Зубову. Еще одна такая выходка, и пострадает не твоя честь, а те, кто тебе еще дорог. Твой Разумовский, например. Ты ведь не хочешь, чтобы его нашли в том лесу, только уже частями, разбросанными по оврагу?

Я смотрела на эти бумаги, и мне казалось, что буквы на них превращаются в ядовитых черных насекомых, ползающих по моим коленям.

— Ты должна мне спасибо сказать, дура, — бросил он, лениво рассматривая свои безупречные руки. — Я фактически выкупил тебя у Инги. Наличными, по полной стоимости, без рассрочки. Пока ты мне не надоешь — ты моя личная, частная собственность. И это, поверь, самый лучший вариант из всех возможных для тебя сейчас. В «Цитадели» бы тебя пустили по кругу в первую же ночь.

— Благодарна? — я едва нашла в себе силы заговорить, голос дрожал от ярости. — Ты изнасиловал меня, выставил на позор перед своей стаей в лесу, превратил мою жизнь в радиоактивный пепел, а теперь я должна кланяться тебе в ноги за то, что ты купил меня как племенную кобылу на ярмарке?

Лёха ничего не ответил на этот выпад. Вместо этого он достал из папки еще один тонкий, глянцевый файл и небрежно бросил его мне прямо на колени.

— Если тебе так не нравится моё «гостеприимство», посмотри на альтернативу. Это список предзаказов из секретной базы «Цитадели». Те, кто очень хочет познакомиться с дочерью легендарного Картамаза лично. Прямо завтра.

Я дрожащими, ледяными пальцами открыла файл. Перед глазами поплыли фотографии. Холеные лица молодых мажоров с пустыми, азартными глазами, обрюзгшие физиономии влиятельных стариков с признаками вырождения на лицах... И описания. Рядом с каждым именем стояли пометки о «предпочтениях», «допустимом уровне боли» и «особых нуждах».

Я листала страницы, и холодный пот градом катился по лицу, смешиваясь с остатками воды. Там были фотографии из закрытых архивов клуба: чьи-то связанные тела, синюшные следы от электрошокеров, кляпы, цепи. На одном из снимков я увидела девушку, чье лицо превратилось в сплошной багровый кровоподтек, а глаза молили о смерти.

— Тройничок с сыновьями прокурора — это, считай, детский сад и легкая прогулка, — ровным, безжалостным голосом комментировал Лёха, наблюдая за моей реакцией. — А вот этот дед, из бывших судей, обожает работать с током и острыми предметами. Говорят, ни одна девчонка не ушла от него без ожогов третьей степени и шрамов на всю жизнь. У него на тебя уже стоит бронь с пометкой «срочно».

Я с силой захлопнула папку, чувствуя, как кислый желудочный сок подступает к самому горлу.

— Люди отвратительны в своих фантазиях, когда у них есть безграничная власть и деньги, — Лёха пожал плечами с какой-то странной, почти человеческой брезгливостью, которая на секунду промелькнула в его взгляде. — У каждого свои демоны. Сам я, можно сказать, сторонник классики. Без ошейников, батареек и режущих инструментов. Поэтому выбор у тебя небогатый, Тася. Либо ты живешь здесь, по моим правилам, и я держу остальных шакалов на коротком поводке... либо я просто вычеркиваю тебя из своего списка, и завтра утром за тобой приедет фургон от этих «ценителей». Выбирай сама. Я не тороплю.

Он замолчал, давая мне возможность осознать всю глубину той черной пропасти, в которую я упала. В комнате работала вытяжка, и этот монотонный звук казался мне шумом времени, уходящего сквозь пальцы.

— Ну так что? — Лёха прищурился, глядя на то, как я до белизны суставов сжимаю края его черной футболки. — Будем оформлять «аренду» или мне сейчас же позвонить Инге и сказать, что товар готов к отгрузке по списку?

— Ты сука, Костыль. Редкая, законченная, конченая сука, — выплюнула я, чувствуя вкус собственной крови на губе.

Лёха лишь лениво и самодовольно ухмыльнулся, откидываясь на спинку кресла.

— Тебе не идет мат, Тася. Слишком чистенькая ты для такой грязи. Грязь на коже смывается легко, а вот грязь в языке — это проникает в саму душу, это навсегда.

Я подалась вперед, вцепляясь пальцами в кожу дивана так, что ногти едва не прорвали материал.

— Тогда скажи мне: зачем? Зачем тебе всё это шоу? Если я, по твоим словам, «на троечку»? Зачем тратить такие безумные деньги? Найди себе ту, что на десятку, в этом городе полно таких!

Лёха прищурился, его взгляд медленно, почти физически ощутимо скользнул по моему телу, задерживаясь на моих голых коленях.

— А это не твоё дело, Тася. Мои мотивы — это только мои мотивы, и я не обязан вводить тебя в курс дела. Может, я решил пойти наперекор отцу, который хочет выжать из тебя всё до капли. А может... ты мне просто симпатична в своей этой дурацкой, бесполезной ярости. Выбирай любой вариант, который поможет тебе уснуть. Мне плевать. Но если ты согласна на мои условия... вставай на колени. Прямо сейчас. Отрабатывай свое сегодняшнее наказание за полицию.

— Нет, — я сжала зубы так сильно, что в ушах зазвенело.

Лёха равнодушно пожал плечами и медленно, демонстративно достал телефон. Его большой палец замер над кнопкой вызова Инги. Я видела по его лицу — он не блефует, ему действительно всё равно. Одна секунда — и моя судьба будет официально передана тем садистам из папки.

— Стой... — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня окончательно умирает последняя искра надежды. — Стой. Я... я согласна. На всё согласна.

Переступая через всё, что составляло мою личность, через гордость, через память об отце и через свою человеческую суть, я медленно, как в замедленной съемке, сползла с дивана на холодный пол. Я подошла к нему вплотную, чувствуя исходящий от него жар и запах уверенного в себе хищника.

Я рывком потянулась к его ремню, мои пальцы неконтролируемо дрожали, но взгляд оставался жестким, сухим. Я смотрела на него волком, не опуская головы, желая, чтобы он видел каждое мгновение моего презрения. Лёха сверху вниз наблюдал за моими движениями, и на его губах играла самодовольная, торжествующая улыбка победителя.

— А я рассчитывал, что ты будешь дрожать, плакать и умолять меня о пощаде, — небрежно бросил он, перебирая мои мокрые волосы. — Где же твоя хваленая покорность, Тасенька?

В ответ я, не прерывая своего унизительного дела, медленно подняла одну руку и показала ему средний палец прямо перед его лицом. Всем своим существом — каждым движением, каждым вздохом — я демонстрировала ему такое омерзение, которое невозможно было описать никакими словами. Лёха неожиданно громко и искренне рассмеялся, запрокинув голову.

— А ты не меняешься, даже на коленях. Кусай, ненавидь, презирай... Так даже интереснее. Это развлекает меня больше, чем покорность.

Я медленно стянула с него одежду. Глупо было строить из себя невинную овечку — я знала, как устроены мужчины, мы видели всякое, но Лёха явно был щедро одарен природой. Это был орган «на десятку», внушительный, пульсирующий и пугающий в своей силе и реальности.

— Ну что, принцесса? Нравится вид? — его голос вибрировал от предвкушения и превосходства.

Я почувствовала, как внутри меня закипает чистый, концентрированный яд.

— Видела я и получше, Костыль, — я подняла на него глаза, полные ледяного холода. — А это так... на троечку, как ты и любишь. Теперь мне окончательно понятно, почему тебе пришлось насиловать меня под наркотиками и в наручниках — ты просто боялся, что на трезвую голову я умру от скуки, или буду биться в истерике от смеха, глядя на это... «достижения».

Удар попал точно в цель, в самое уязвимое место любого мужчины. Я видела, как его лицо мгновенно, до неузнаваемости изменилось. Спокойная маска дала глубокую трещину. Зрачки расширились, поглотив радужку, а на скулах заходили желваки. Я впервые за всё время увидела в нем настоящую, неприкрытую ярость, смешанную с уязвленным самолюбием.

— Ах ты, маленькая сука... — прорычал он, и в этом рыке было что-то звериное.

Его рука мертвой хваткой вцепилась в мои мокрые волосы, и он рывком поднял меня с колен, впечатывая спиной в холодную, твердую стену. Воздух выбило из моих легких.

— Не сегодня, Картамазова, — прошипел он мне в самые губы, обдавая жаром. — Но я даю тебе слово: я вытрахаю тебя так, что ты забудешь своё имя, фамилию и адрес детдома. Ты будешь выть, царапать стены и молить меня о пощаде, понимая, как глубоко ты сейчас ошибалась. Ты сама напросилась на это воспитание.

Он не стал заставлять меня продолжать ртом, его гнев пересилил похоть. Вместо этого он схватил мою руку и с силой, до боли прижал её к своему члену.

— Дрочи. И делай это так, будто от этого зависит твоя никчемная, жалкая жизнь. Хотя... она и так от этого сейчас зависит. Каждое твоё движение — это твой билет в завтрашний день.

Пока я, стиснув зубы до скрежета, выполняла его приказ, его свободная рука бесцеремонно скользнула под мою футболку, грубо терзая грудь, заставляя меня невольно выгибаться от боли и того самого пугающего, физиологического удовольствия, которое я ненавидела всей своей душой. А затем он впился в мои губы жадным, удушающим поцелуем, словно пытаясь выпить меня без остатка, лишить воли и воздуха.

Когда всё наконец закончилось, Лёха отстранился, тяжело и рвано дыша, его грудь ходила ходуном. Горячая жидкость на моей ладони казалась мне несмываемым клеймом позора, печатью моего рабства. Я молча, с каменным лицом принялась остервенело оттирать кожу влажными салфетками, не скрывая своего глубочайшего брезгливого отвращения. Я терла до тех пор, пока рука не стала пунцово-красной, мечтая содрать этот слой кожи.

Лёха наблюдал за этим процессом с какой-то странной, задумчивой и почти пугающей полуулыбкой. В его взгляде больше не было того бешенства, что вспыхнуло минуту назад. Напротив, он выглядел странно умиротворенным, как хищник после удачной охоты.

— Хватит, кожу сотрешь до мяса, — бросил он, перехватывая моё запястье своим железным хватом.

Он неожиданно легко подхватил меня на руки и понес через полутемную гостиную в спальню. Бесцеремонно уложил меня на широкую кровать, застеленную прохладным шелком, и сам лег рядом, не снимая остатков одежды, притянув меня к своему горячему боку. Я застыла, затаив дыхание, ожидая, что сейчас начнется новый раунд унижений, новая попытка доказать свою власть. Моё тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Минута тянулась за минутой, тишина в спальне была такой плотной, что я слышала шум крови в собственных ушах. Но он просто лежал, слушая мое сбивчивое дыхание, крепко удерживая меня за талию.

— И это всё? — наконец не выдержала я, мой голос прозвучал в темноте надтреснуто и жалко.

Лёха коротко и глухо хохотнул, его грудная клетка завибрировала у моей спины.

— Спи, Картамазова. На сегодня с тебя более чем достаточно, ты перевыполнила план. Набирайся сил. Завтра нам обоим понадобится очень много энергии, чтобы выжить. У тебя начинается совсем новая жизнь, привыкай.

Я закрыла глаза, слушая мерный, уверенный ритм его сердца. Я ненавидела его каждой клеткой своего существа, я желала ему смерти, но моё измученное, истерзанное тело, согретое тяжелым одеялом и его теплом, начало предательски расслабляться, медленно погружаясь в тяжелый, черный сон без сновидений.