Глава 10

Таисия Картамазова

Пробуждение было болезненным, тягучим, словно я всплывала со дна глубокого колодца, наполненного жидким свинцом. Свет, наглый и колючий, пробивался сквозь узкую щель в тяжелых бархатных шторах, безжалостно резал глаза. Каждая мышца моего измученного тела ныла так, будто меня по косточкам пропустили через промышленную камнедробилку. В голове гудело, во рту пересохло, а на периферии сознания еще метались обрывки ночных кошмаров.

Я не сразу поняла, где нахожусь, пока не почувствовала тяжелую, горячую мужскую руку на своей талии. Это прикосновение подействовало лучше ледяного душа. Реальность обрушилась на меня бетонной плитой, вышибая остатки сна.

Я резко, почти судорожно дернулась, сбрасывая его руку, и села на кровати, инстинктивно прижимая к груди одеяло, словно щит. Лёха открыл глаза мгновенно. В них не было ни капли утренней сонливости — только мгновенная, хищная фокусировка зрачков. Он не просыпался, он включался, как боевой режим.

— Куда собралась в такую рань? — его голос, низкий и хриплый после сна, заставил меня невольно вздрогнуть.

— В детский дом, — отрезала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я лихорадочно озиралась в поисках своих вещей, но в этой стерильной, пугающе дорогой спальне не было ничего, что принадлежало бы мне. — Скоро завтрак. Потом общий обход. Если я не появлюсь на перекличке, Анна Степановна поднимет шум.

Лёха лениво потянулся, закинув мускулистые руки за голову. Одеяло сползло, обнажая его торс, и в этом жесте было столько издевательского, ленивого спокойствия, что мне до боли захотелось запустить в него тяжелой хрустальной вазой с тумбочки.

— Шум? — он коротко усмехнулся, глядя в потолок. — Ты, кажется, плохо усвоила вчерашний урок, принцесса. Анна Степановна и слова не пикнет, даже если я привезу тебя обратно в закрытом гробу. Она — часть механизма, который я смазываю деньгами своего отца. Ты теперь живешь здесь, со мной. Привыкай к новому интерьеру.

— Нет! — я вскочила с кровати, едва не запутавшись в простынях. На мне была его огромная футболка, которая пахла им и едва прикрывала бедра, заставляя меня чувствовать себя еще более беззащитной. — Я не останусь в этом стеклянном склепе! У меня там вся жизнь! Вещи, учебники... друзья. Я не могу просто испариться, как дым!

Я почти кричала, чувствуя, как внутри, где-то под ребрами, снова закипает истерика, смешанная с бессильной яростью. Лёха медленно, с грацией сытого хищника поднялся с кровати — обнаженный, мощный, абсолютно уверенный в своей тотальной власти — и подошел ко мне вплотную.

— Друзья? — он больно перехватил мой подбородок, заставляя смотреть прямо в его холодные глаза. — Ты про своего верного щенка Разумовского? Забудь это имя. Послушай меня очень внимательно: ты никуда не пойдешь без моего разрешения. Ты останешься здесь, под моим личным надзором, пока я не решу, какую пользу ты можешь принести дальше.

— Я всё равно уйду! — я попыталась вырваться, вкладывая в это движение всю свою накопленную ненависть. — Можешь запереть двери, приковать меня цепями к этой проклятой кровати, но я найду лазейку! Ты не хозяин моей души, Костылев!

Ссора вспыхнула с новой, разрушительной силой. Мы орали друг на друга в этой огромной, холодной спальне, выплескивая весь яд, который скопился за эту бесконечную ночь. Я обвиняла его в трусости и низости, он — в моей непроходимой, детской глупости и нежелании видеть очевидное. В какой-то момент, когда его глаза потемнели от гнева, мне показалось, что он ударит меня или потащит в ванную, чтобы «остудить», но Лёха неожиданно замолчал, обрывая фразу на полуслове.

Он долго смотрел на меня — растрепанную, дрожащую, с красными от злых слез глазами. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то странное: скука, смешанная с глубоким раздражением, и какая-то непонятная мне тень раздумий.

— Ладно, — вдруг отрезал он, отпуская моё лицо. — Поезжай. Собирай свои жалкие манатки. Но при одном жестком условии: ты будешь сидеть тише воды, ниже травы. Никаких жалоб персоналу, никаких попыток вызвать полицию, никаких разговоров с Разумовским. Вечером, ровно в шесть, я заберу тебя у ворот. И запомни: если тебя там не будет в назначенную минуту — я лично сожгу твой корпус вместе со всеми твоими «друзьями». Ты меня услышала?

— Поняла, — выдохнула я, всё еще не веря, что этот монстр уступил.

Через сорок минут мы уже сидели в его внедорожнике. На мне были чьи-то чужие джинсы и серое худи, которые он небрежно достал из своей необъятной гардеробной — видимо, дежурный набор для его случайных «гостей». Я натянула капюшон на самые глаза, пытаясь отгородиться от него.

Когда машина замерла у знакомых, до боли родных и одновременно ненавистных ржавых ворот детского дома, я потянулась к ручке, мечтая поскорее выскочить в холодный утренний воздух. Но Лёха перехватил мою руку, сдавив запястье.

Он молча достал из кармана черную пластиковую карту без имени и вложил её в мою ладонь.

— Что это? — я нахмурилась, пытаясь впихнуть её ему обратно. — Мне не нужны твои деньги. Я не продаюсь.

— Это на твои текущие расходы, — его голос стал стальным, не терпящим возражений. — И прежде чем ты начнешь брызгать своей святой слюной и орать про гордость Картамазовых... Слушай сюда. Это не за ночь. Даже не надейся, что я так дешево тебя оценю. Просто купи себе нормальную одежду, нормальную еду, телефон — мне плевать. Я не собираюсь возить по городу оборванку в обносках. Это вопрос моего престижа, а не твоей благотворительности.

Я посмотрела на карту, затем на него. В его глазах не было и тени раскаяния или тепла. Только сухой, ледяной расчет.

— В шесть вечера, Тася. Не опаздывай ни на секунду.

Я молча вышла из машины, чувствуя спиной его тяжелый, давящий взгляд, пока внедорожник с ревом не сорвался с места, обдав меня гравием и пылью.

Я почти бежала по обшарпанным коридорам мужского крыла, стараясь не привлекать внимания. В носу всё еще стоял едкий запах дорогого кожаного салона машины Лёхи, а в кармане джинсов жгла бедро его карта — символ моего падения.

— Где Разумовский? — бросила я какому-то пацану из младшей группы, который возился с ботинками у лестницы.

— Да спит, наверное, не выходил еще... — буркнул тот, испуганно косясь на мой глубокий капюшон.

Я толкнула дверь комнаты Яна без стука. Пусто. Аккуратно заправленная кровать, на тумбочке — стопка учебников и его старенький телефон. Я уже собиралась выйти, чувствуя, как внутри нарастает холодная тревога, когда экран мобильника вдруг вспыхнул. Я никогда не позволяла себе лазить в чужих вещах, но имя отправителя на заблокированном экране заставило моё сердце пропустить удар.

Костыль.

Пальцы сами, словно помимо моей воли, потянулись к сенсору. Текст сообщения был пропитан ледяным ядом, которым Лёха травил меня всю прошлую ночь:

«Слышь, щенок. Ты, реально подумал, что можешь безнаказанно трогать мою семью и остаться с целыми зубами? Это была твоя последняя фатальная ошибка в этой короткой жизни.

Пугать я тебя не буду — ты и так, судя по всему, уже под себя ходишь. И бить сейчас не стану, это слишком просто и милосердно для такой крысы, как ты. Я просто хочу, чтобы ты прочувствовал: с этой секунды твоя жизнь тебе больше не принадлежит. За каждым углом, в каждой сраной тени буду либо я, либо мои псы.

Даю тебе ровно час, чтобы ты съебался из этого города навсегда. Не успеешь — пеняй на себя, найдем по частям. Время пошло. Беги, мразь».

Я застыла, перечитывая эти жестокие строки снова и снова, пока буквы не начали расплываться. «Тронул мою семью»? О чем он говорит? Что Ян мог сделать могущественным Костылям, чего я не знала?

— Нехорошо читать чужие сообщения, Картамазова.

Голос прозвучал прямо над моим ухом, тихий и надтреснутый. Я вскрикнула от неожиданности, выронив телефон, но Ян ловко перехватил его в воздухе. Он стоял сзади — бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. В его облике не осталось той привычной, солнечной теплоты, которая всегда была моим единственным спасением. Он казался холодным, чужим, словно между нами за одну ночь выросла невидимая стена из льда.

— Ян... — я обернулась к нему, пытаясь поймать его взгляд. — О чем он пишет? Что ты сделал? Что значит «тронул семью»?

Ян медленно, механическим движением убрал телефон в карман, не сводя с меня тяжелого, изучающего взгляда. Он выглядел так, будто не спал несколько суток подряд.

— Где ты была, Тася? — вместо ответа глухо спросил он. Его голос был сухим и безжизненным. — Я искал тебя всю ночь. Обошел каждый подвал, каждую подворотню в этом районе... А ты заходишь в корпус на рассвете, вылезая из его тачки. В его шмотках.

Он сделал шаг вперед, и я невольно отступила назад, упираясь в тумбочку.

— Я спросил: где ты была? — повторил он тише, и в этой тишине угрозы было больше, чем в самых громких криках Лёхи. — Он тронул тебя? Снова? Ты с ним спишь по доброй воле?

Я молчала, задыхаясь от несправедливости этих слов. Как объяснить ему про сделку с дьяволом? Про карту в моем кармане? Про то, что через несколько часов я должна навсегда покинуть этот дом, чтобы спасти его же жизнь от этих самых «псов»?

— Нам нужно валить отсюда, Тася. Прямо сейчас. Времени нет! Ты в огромной опасности, девочка моя. — Ян вдруг схватил меня за плечи, и его пальцы больно впились в плотную ткань худи. Его взгляд лихорадочно метался по моему лицу, он был на грани срыва.

— Что ты несешь? О чем ты вообще? — я попыталась высвободиться, голова шла кругом. — Лёха... он привез меня сюда за вещами. Он сказал, что купил меня у Инги, чтобы защитить от тех уродов в «Цитадели»! Чтобы меня не продали другим!

— Купил? Защитить? — Ян сорвался на злой, сухой смех, от которого по моей спине пробежали мурашки. — Тася, ты хоть сама себя слышишь? Ты веришь этому волку? Он скормил тебе эту сказку, чтобы ты сидела тихо и не дергалась, пока они оформляют все документы на отгрузку! Тася, он собирается тебя слить. И не просто какому-то богатому папику, а серьезным людям, которым твой отец в свое время перекрыл кислород и бизнес. Для них ты — не женщина, ты — идеальный способ поквитаться с мертвым Картамазом. Самый болезненный способ.

— Нет... он показывал мне список клиентов, он обещал, что я буду с ним... — я лепетала, чувствуя, как зыбкая реальность, которую я выстроила в своей голове за ночь, начинает крошиться и осыпаться пеплом.

— Посмотри на это! — Ян рванул ящик стола и выхватил стопку смятых, пахнущих табаком листов с официальными печатями «Цитадели» и личной подписью Костыля-старшего. — Я всю ночь не только по подворотням шарился. Я вскрыл кабинет этого ублюдка в клубе, пока там была суматоха из-за передоза Инги. Пока охрана бегала со шприцами, я забрал то, что они прятали.

Он швырнул бумаги на кровать. Мои руки начали мелко дрожать, когда я увидела на листах знакомые фамилии наших девчонок.

— На Хэллоуин они приезжали в приют не подарки раздавать и не благотворительностью заниматься, — Ян тыкал пальцем в ровные строчки. — Они проводили инвентаризацию живого веса. Смотри: Маша, Катя, Юля, Соня... Почти все наши девчонки из старших групп. Официально по документам — контракт на работу аниматорами и хостес в Турции и Эмиратах. По факту — элитные бордели с жестким содержанием, Тася. Закрытые притоны для извращенцев, откуда нет возврата. И знаешь, чья подпись стоит под каждым логистическим листом? Кто отвечает за «безопасную транспортировку товара» до порта?

Я опустила взгляд в самый низ страницы. Там, размашисто и уверенно, стояло: А. А. Костылев. Лёха.

Я побледнела так, что в глазах на мгновение потемнело. Вся эта его «забота»... Это был просто обратный отсчет до моей отгрузки в качестве особого лота.

— А теперь посмотри вот это, — Ян вытащил отдельный лист, прикрепленный скрепкой к основному делу. — Это твое личное досье. Ты не идешь по общему списку на экспорт. Ты — отдельный лот для «черного сектора». Для тех самых ублюдков, которые годами ждали возможности плюнуть на могилу твоего отца через тебя. И здесь тоже стоит подпись твоего «защитника».

Я задохнулась от нехватки воздуха. Карта, лежащая в моем кармане, теперь казалась куском раскаленного угля, прожигающим плоть. Он не просто меня купил — он готовил меня к передаче тем самым старикам с электрошокерами, которыми пугал меня вчера вечером. Это была изощренная игра.

— Я искал тебя всю ночь, — Ян снова схватил меня за руки, его голос дрожал от сдерживаемых слез и ярости. — Я думал, они уже забрали. Я полез в этот ад, вскрыл их сейф, и теперь Лёха знает, что у меня есть эти документы. Поэтому он и прислал это сообщение. Он хочет, чтобы я исчез или сдох, потому что я — единственный свидетель его грязного «бизнеса» на сиротах. Тася, у нас меньше часа до того, как его псы будут здесь. Если ты не уйдешь со мной сейчас, в шесть вечера ты сядешь в его машину, из которой уже никогда не выйдешь живой.

Я смотрела на список девочек, с которыми еще вчера вечером смеялась в столовой. Маша... Соня... Они ведь искренне верят в эту «работу за границей», мечтают о новой жизни. А Лёха, который только что почти нежно касался моей шеи, хладнокровно выставил на нас ценники.

— Куда мы пойдем, Ян? — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает ледяная, смертоносная решимость. — У них всё схвачено. Весь город — их вотчина.

— К тем, кто еще помнит твоего отца и что такое долг, — Ян быстро начал закидывать в рюкзак какие-то вещи, учебники, зарядки. — У нас есть только один шанс. Один путь. Бежать без оглядки.

Ян шагнул ко мне, сокращая последние сантиметры между нами. Его руки, еще мгновение назад судорожно сжимавшие бумаги, теперь осторожно, почти невесомо легли на мои щеки. Он прижался своим горячим лбом к моему, и я почувствовала, как его бьет крупная, неуправляемая дрожь — не от страха за свою шкуру, а от дикого ужаса за то, что он мог меня потерять навсегда.

— Тася, послушай меня внимательно, — его голос стал непривычно мягким, обволакивающим, как в детстве, когда он защищал меня от старшеклассников. — Я вывезу тебя. У меня есть заначка, есть надежное место в другом регионе, где нас не найдут. Я спрячу тебя так глубоко, что ни один Костыль не дотянется. Я не дам тебя в обиду, клянусь памятью твоих родителей. Больше ни одна мразь тебя не коснется.

Он прильнул к моим губам — отчаянно, горько, с привкусом крови и соли, словно в этом поцелуе пытался передать всю ту нежность, которую у нас отнимали каждую секунду этого утра. Я ответила, вцепившись в его куртку, прячась в его объятиях от всего этого жестокого мира. На мгновение мне действительно захотелось просто исчезнуть, раствориться в нем, забыть про списки, про «Цитадель» и про Лёху. Но реальность жгла карман через пластиковую карту. Я прерывисто выдохнула и мягко отстранилась, глядя Яну прямо в глаза.

— Это неправильно, Ян. Мы не можем просто сбежать, бросив всех. Там, в списке... там Маша, Катя. Они же верят им! Мы должны всё рассказать, поднять шум, показать всем эти бумаги! Мы не можем быть соучастниками их молчаливого исчезновения!

— Тася, нет! — Ян резко переменился в лице, его голос снова стал жестким и властным. — Ты не понимаешь масштаба? Если ты сейчас начнешь орать на весь приют, нас обоих прихлопнут прямо на крыльце, еще до приезда полиции. У нас нет времени играть в народных мстителей. Сейчас важно только одно — чтобы ты, ты сама была в безопасности. Пожалуйста, Тася, один раз в жизни подумай о себе, а не о мире во всем мире!

Я промолчала, опустив голову. Ян принял моё молчание за молчаливое согласие.

— Иди к себе в комнату, хватай самое необходимое. Только документы и то, что сможешь унести в руках, чтобы не тащить баулы. Я жду тебя через десять минут у черного входа прачечной. Всё, иди!

Я вышла в коридор, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. Ян вышел следом, но тут его окликнули парни с первого этажа:

— Эй, Разум! Ты там сдох, что ли? Иди сюда быстро, там старшаки из девятой пришли, терки из-за вчерашнего начинаются!

Ян что-то злобно огрызнулся им в ответ, раздраженно махнул рукой и начал спускаться по лестнице. Я дождалась, пока топот их ног стихнет внизу, и, воровато оглянувшись по сторонам, нырнула обратно в его незапертую комнату.

Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Я выхватила свой телефон, включила камеру и дрожащими руками начала лихорадочно фотографировать каждый лист из той стопки: списки девочек, графики логистики, моё личное дело с размашистой подписью Лёхи. Щелчок, еще один, еще... Каждое фото — это гвоздь в гроб империи Костылей.

«Я не оставлю их здесь на заклание. Я не такая, как они», — пульсировала мысль в моих висках.

Закончив, я метнулась в женское крыло. В нашей комнате никого не было — девчонки уже ушли на поздний завтрак. За пять минут я закинула в рюкзак смену белья, свою небольшую заначку, паспорт и старые ножницы на всякий случай. Всё.

Я вышла из корпуса через прачечную, где в тени уже нервно курил Ян. Мы перемахнули через задний забор, петляя между старыми гаражами, прочь от места, которое я восемнадцать лет называла своим единственным домом. Только когда мы оказались в паре кварталов от детдома, в густых, заросших зарослях старого парка, я остановилась, задыхаясь.

— Ян, подожди секунду... — я тяжело дышала, легкие горели.

Он обернулся, настороженно озираясь по сторонам, проверяя хвост.

— Тася, нельзя стоять на открытом месте, пошли быстрее!

— Одну секунду! — я быстро достала телефон. Пальцы буквально летали по сенсорному экрану. Я зашла в общий чат детдома — там были абсолютно все, от младшеклассников до выпускников прошлого года.

Я прикрепила все сделанные фотографии. Каждое неопровержимое доказательство их «светлого будущего» в Эмиратах. Внизу я добавила короткую, бьющую наотмашь подпись: «Нас продают как скот. Лёха Костылев — хозяин этого борделя. Не верьте ни одному их слову о работе за границей. Бегите, пока не поздно. В списках — вы все».

Палец на секунду завис над синей кнопкой «Отправить». Я знала, что как только нажму её, пути назад не будет. Лёха узнает об этом в течение пяти минут. Он придет в неописуемую ярость. Он уничтожит меня физически, если поймает. Но я нажала.

Полоска загрузки заполнилась мгновенно. Отправлено.

— Всё, — я посмотрела на Яна, который подозрительно сощурился, глядя на экран моего телефона. — Теперь мы можем избавляться от гаджетов.

Я выключила телефон, вытащила сим-карту, разломала её пополам и зашвырнула телефон глубоко в густой кустарник. Теперь мы были призраками. Призраками, которые только что подожгли фитиль под главной кормушкой Костылей-старших.

Страх был единственным топливом, которое заставляло наши ноги двигаться в течение следующих часов. Мы петляли по заброшенным промзонам, ныряли в узкие щели между гаражами, надеясь, что начавшийся хаос в чате и неизбежный бунт в детдоме дадут нам хотя бы небольшую фору. Но этот город принадлежал не нам. Он принадлежал тем, кто видел нас со спутников и через объективы тысяч камер.

Спустя три часа изнурительного бега, когда легкие уже разрывались от ледяного осеннего воздуха, у самого края бесконечного гаражного кооператива нас всё-таки настиг знакомый, утробный рев мотора. Черный внедорожник вылетел из-за угла, взметая гравий, и с визгом тормозов перерезал нам единственный путь к отступлению.

Лёха вышел из машины один. Без охраны, без пацанов. Но его вид был страшнее любой вооруженной толпы. Его лицо, обычно холодное, масочное и расчетливое, сейчас искажала гримаса самого первобытного, звериного бешенства. Он даже не смотрел на меня. Его взгляд, полный жажды крови, был прикован исключительно к Яну.

— Ты, гнида... — выдохнул он, и в следующее мгновение сорвался с места.

Всё произошло слишком быстро для человеческого глаза. Лёха набросился на Яна с яростью раненого хищника. Первый же сокрушительный удар сбил Яна с ног, второй — заставил его голову неестественно откинуться назад. Лёха бил методично, страшно, вкладывая в каждый замах всю свою ярость.

— Перестань! Лёха, хватит! Ты же убьёшь его! — я вцепилась в его мощные плечи, пытаясь оттащить, но он просто отшвырнул меня в сторону, как надоедливое насекомое. Я упала на щебень, сдирая ладони.

Ян пытался отбиваться, но силы были катастрофически неравны. Лёха подмял его под себя, сел сверху и продолжал остервенело колотить кулаками по лицу Яна, которое на моих глазах превращалось в кровавое месиво. Глухие, чавкающие удары о кости в тишине пустых гаражей звучали как окончательные смертные приговоры.

Я в полном отчаянии рванула замок своего рюкзака, ища хоть что-то. Пальцы наткнулись на острые стальные кольца. Ножницы. В голове был полный вакуум, только белый шум и хрип Яна, который уже переставал сопротивляться.

Я сама не поняла, как это произошло. Просто прыгнула Лёхе на спину, наваливаясь всем своим весом, и с дикой силой вонзила лезвие в его плечо, ближе к шее, туда, где билась жила. Сталь вошла подозрительно мягко, с характерным звуком. Лёха мгновенно замер. Его кулак, занесенный для последнего удара, застыл в паре сантиметров от лица Яна. Он медленно разжал пальцы и схватился за рану, из которой тут же густыми толчками начала выплескиваться темная, почти черная кровь.

— Т-таська... — он сжал губы, мыча от острой, шоковой боли, его лицо побледнело в одну секунду. Он посмотрел на меня сверху вниз не со злостью, а с какой-то жуткой, надломленной, почти нежной тоской. — Что же ты наделала... глупенькая моя... Я же... я же действительно тебя...

Его голос сорвался, он начал заваливаться набок. Ян, воспользовавшись моментом, с силой оттолкнул ослабевшего Лёху. Поднявшись на трясущихся, ватных ногах, он несколько раз наотмашь ударил Костылева по окровавленному лицу, выплескивая всю свою накопленную годами боль и унижение.

— Хватит! Ян, пошли! Пожалуйста, уходим быстрее! — я дрожала так сильно, что ножницы с лязгом выпали из моих онемевших рук. Шок от собственного поступка парализовал меня. Я только что пырнула человека лезвием. Я только что окончательно убила в себе Тасю.

Я силой оттащила Яна назад, уводя его от хрипящего на бетонном полу Лёхи. Ян тяжело и свистяще дышал, сплевывая вязкую кровь на асфальт. Он посмотрел на меня, и в его глазах внезапно вспыхнула какая-то безумная, пугающая гордость.

— Моя девочка... — он притянул меня к себе, быстро и горячо поцеловал в холодный лоб, пачкая мою чистую кожу своей теплой кровью. — Ты всё правильно сделала. Ты спасла нас обоих. Теперь он нам не помеха.

Он крепко перехватил мою ладонь, сжимая пальцы почти до хруста, и мы снова бросились бежать, исчезая в бесконечном лабиринте серых гаражей. В спину нам летело лишь тяжелое, свистящее дыхание Лёхи и зловещая тишина равнодушного города, который теперь стал для нас одной огромной капканом.

Мы влетели в полуоткрытые ворота старого, огромного ангара, пропахшего мазутом, сыростью и безнадегой. Тяжелая металлическая створка с грохотом закрылась за нашей спиной, отсекая нас от внешнего мира и дневного света. Я стояла, согнувшись пополам, пытаясь затолкнуть в горящие легкие хотя бы глоток кислорода, а перед глазами всё еще стояло бледное, искаженное лицо Лёхи и липкая кровь на моих пальцах.

В центре ангара, под единственной тусклой, раскачивающейся на ветру лампой, стояла белая маршрутка с наглухо затонированными окнами.

— Ян... — мой голос сорвался на хриплый шепот. — Что теперь? Куда нам дальше? Лёха... он же не умрет, правда? Он вызовет своих. Нам нельзя здесь задерживаться ни на минуту.

Ян стоял ко мне спиной, неподвижный и пугающе прямой. Он не оборачивался, не пытался меня обнять или утешить, хотя я дрожала так, что едва держалась на ногах.

— Мы уже на месте, Тася, — тихо и странно ответил он.

Я замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Внутри всё похолодело от этого странного, чужого, мертвого тона его голоса.

— В смысле... на месте? О чем ты говоришь? Ян, нам надо бежать к трассе!

В этот самый момент боковая дверь маршрутки с лязгом откатилась в сторону. Из темного салона один за другим начали выходить мужчины — крепкие, в одинаковых темных куртках, с холодными, профессионально оценивающими взглядами. Они молча обступили нас полукругом, и их глаза жадно, с каким-то товарным интересом скользили по моей фигуре, словно измеряя мою потенциальную стоимость.

Парализующий страх сковал меня ледяным панцирем. Я попыталась сделать инстинктивный шаг к Яну, ища его защиты, хватаясь за его рукав, как за последнюю соломинку.

— Ян... что происходит? Кто эти люди? — я заикалась, чувствуя, как реальность вокруг меня начинает рассыпаться в пыль. — Ян, посмотри на меня, пожалуйста! Скажи что-нибудь!

Ян медленно, почти демонстративно отстранился, сбрасывая мою руку, и отошел на несколько шагов в сторону, к свету лампы. В этот самый момент из густой тени в глубине ангара вышел Костыль-старший. Он шел не спеша, отчетливо постукивая тростью по бетонному полу, и на его изуродованном лице играла торжествующая, хищная улыбка истинного победителя.

Он подошел к Яну и с силой, почти по-отечески, одобрительно похлопал его по плечу.

— Молодец, сынок, — пророкотал Костыль, и этот голос прошил меня насквозь, выжигая всё живое. — Я тобой по-настоящему горжусь. Ты справился с этой задачей даже лучше, чем я ожидал. Даже сцену с Лёхой красиво разыграли, натурально.

Мир вокруг меня окончательно перестал существовать. Звуки превратились в невнятный гул, а пол под ногами превратился в черную бездну. «Сынок»? «Горжусь»?

— Ян?.. — я позвала его по имени, но мой голос был похож на шепот призрака. Мой мозг всё еще отказывался принимать эту картинку: Ян, мой единственный свет, мой единственный защитник, стоит рядом с человеком, который планомерно уничтожил мою жизнь и память о моих родителях. — Ян, скажи... скажи мне в глаза, что это неправда. Скажи, что ты меня спасаешь, что это часть твоего плана...

Ян наконец медленно поднял на меня свои глаза. В них больше не было ни капли любви или тепла — только серая, липкая вина и что-то похожее на глубокое облегчение от того, что эта долгая и утомительная игра наконец закончена.

— Мне жаль, Тася, — хрипло и почти безразлично ответил он, окончательно отводя взгляд в сторону. — Правда жаль, что всё так вышло. Но у каждого из нас свои долги перед семьей.

Двое мужчин синхронно шагнули ко мне. Прежде чем я успела издать хоть звук или попытаться броситься наутек, они мертвой хваткой вцепились в мои руки, профессионально заламывая их за спину. Дикая, разрывающая всё существо паника затопила моё сознание.

— Нет! Нет! Ян! — я забилась в их руках, захлебываясь слезами, которые хлынули из глаз сплошным, горьким потоком. — Помоги мне! Пожалуйста! Ты же обещал мне! Ян, мне страшно! Не бросай меня им, умоляю! Спаси меня, Ян!

Я кричала, срывая голос, вырывалась так неистово, что суставы в плечах начали трещать, но Ян даже не шелохнулся. Он просто стоял в тени и смотрел, как меня, словно мешок с костями, предназначенный для продажи, тащат к открытой, темной двери маршрутки. Мои ноги беспомощно волочились по грязному, холодному бетону, я цеплялась ногтями за воздух, пытаясь дотянуться до него, до той последней иллюзии безопасности, которой он был для меня все эти долгие годы.

Меня грубо, с силой зашвырнули в салон. Тяжелый запах старой обивки и какого-то едкого дезинфектора мгновенно ударил в нос. Я упала на грязный пол, продолжая выть и звать его по имени, пока тяжелая дверь не закрылась с оглушительным, окончательным лязгом.