Глава 11

Ян Разумовский

Любить Тасю было всё равно что пытаться удержать в голых руках оголенный провод под напряжением. Ты заранее знаешь, что тебя трахнет током, знаешь, что будет больно до судорог, но разжать пальцы просто не в силах. Эта зависимость проросла в меня корнями еще в те времена, когда мы делили одну на двоих пайку зачерствелого хлеба в подвале четвертого приюта.

Мы росли в беспросветной, липкой серости детдома, и она всегда была моей тенью, моим вторым дыханием, единственным светлым пятном в этом гребаном мире. Я видел, как она на меня смотрит. Этот её взгляд — преданный, щенячий, глубокий, в котором обожание мешалось с отчаянной попыткой защитить меня от всего дерьма вокруг. Я знал, что она влюблена по уши. Знал по тому, как она замирала, когда я «случайно» касался её плеча, по тому, как она всегда оказывалась рядом, когда мне было совсем паршиво.

Но я... я долго, сука, не мог увидеть в ней девушку. Она была моей Таськой, «своим пацаном», соратником по битвам за лишнюю порцию каши или право не идти на унизительный вечерний обход. Только последние пару лет что-то внутри меня начало меняться, зудеть под кожей. Это было похоже на медленное, мучительное пробуждение: я вдруг начал замечать, как на ней сидит старая футболка, как выбиваются пряди волос, как дерзко, по-картамазовски блестят её глаза. Я разбирался в себе долго, выкуривая пачку за пачкой, пытаясь понять — это всё еще привычка или та самая одержимость, которая выжигает нутро до углей?

Мне нравилось её дразнить. Это был мой личный сорт героина — прийти и в красках рассказать о какой-нибудь очередной «красотке», видеть, как Тася мгновенно каменеет, как её челюсти сжимаются до скрежета, а взгляд становится ледяным. Она делала вид, что ей плевать, но я-то чувствовал её ревность каждой порой. И это, твою мать, тешило моё самолюбие. Мне нужно было ежедневное подтверждение того, что я для неё — центр гребаной вселенной. Потому что сам я в этом мире чувствовал себя абсолютным нулем, грязью под ногтями городских мажоров.

С подросткового возраста во мне жила черная, изъедающая жажда — стать видимым. Я ненавидел наши облупленные стены, пахнущие хлоркой и безнадегой. Когда во двор заезжала свита «верхушки» на черных лакированных тачках, я смотрел на них из окна, и внутри всё переворачивалось от ярости. Власть, деньги, возможность диктовать условия, а не просить подачки — вот чего я хотел. Я хотел вырвать нас с Тасей из этой нищеты, бросить этот мир к её ногам. Но чтобы стать королем, нужно было войти в их логово. На любых условиях. Любой ценой. Даже если цена — собственная душа.

— Идем, Тась. Это наш шанс, — прошептал я ей в ту ночь перед Хэллоуином, когда мы перелезали через ржавый забор.

«Цитадель» встретила нас грохотом басов, от которых вибрировали внутренности. Внутри меня всё пело: вот оно, то самое место, где решаются судьбы. Мы ворвались на танцпол, и этот танец... я впервые почувствовал её так близко. Её жар, её ритм, её податливость. Я кружил её, и на мгновение мне показалось, что мы уже победили. Мы были молоды, красивы и чертовски свободны.

Но когда нас позвали наверх, в VIP-ложу, реальность дала мне под дых.

Инга смотрела на Тасю как на сочный кусок парного мяса, а Костыль-старший... его взгляд был свинцовым, оценивающим. Но настоящий удар нанес Лёха. Когда он вышел из тени — вальяжный, холеный, настоящий принц этой бетонной империи — я почувствовал острую, удушающую зависть. У этого ублюдка было всё, о чем я мечтал по ночам в своей обшарпанной комнате.

А потом он произнес это, глядя прямо на Тасю: «Буду у тебя первым гостем».

Мир вокруг меня на секунду просто замер. Я не был наивным идиотом. Я вырос в детдоме, я знал изнанку этой грязной жизни лучше многих. Это не было предложением познакомиться. Это была заявка на собственность. Грязная, липкая, недвусмысленная. В его интонации сквозило такое пренебрежение, такая уверенность в том, что Тася — это просто упаковка товара, которую он вскроет первым, что у меня перед глазами всё поплыло кровавыми пятнами.

Это была не просто ревность. Это было осознание того, что мой сраный пропуск в мир власти пахнет её честью.

Я увидел, как Инга довольно оскалилась, как Костыль-старший равнодушно отхлебнул виски. Они уже всё решили за нас, суки. Они оценивали её экстерьер, торговались за неё прямо при мне, словно я был пустым местом. И в этот момент вся моя жажда власти столкнулась с чем-то более первобытным — желанием вцепиться Лёхе в горло и спрятать Тасю там, где её никто никогда не найдет.

— Пошли отсюда, живо, — я вцепился в её руку так сильно, что кости хрустнули.

Я уводил её из клуба не потому, что вдруг стал святым праведником. А потому, что я понял: в этой «Цитадели» я всё еще никто, расходный материал. Для них я был мусором, который сам привел им редкий трофей. И если я не уберу её сейчас, её растопчут раньше, чем я успею сделать хотя бы один шаг вверх по их лестнице. Я тащил её через темные переулки, и внутри меня выл раненый, униженный зверь. Я хотел денег, хотел силы, но я не был готов отдать им Тасю. По крайней мере, не так дешево. Не сейчас.

— Мы зашли не в ту дверь, Тася... — хрипел я, едва сдерживая слезы ярости.

Черная машина, присланная за мной утром, пахла дорогой кожей и абсолютной безнадежностью. Я обернулся, чтобы в последний раз увидеть Тасю — хрупкую, встревоженную, в этой её вечной детдомовской толстовке. Я обещал ей вернуться к одиннадцати. Я обещал ей праздник. Но внутри меня всё дрожало от предчувствия: этот «инструктаж» не будет обычной формальностью.

В «Цитадели» было непривычно тихо. Дневной клуб напоминал спящего хищника — холодный бетон, пустые залы и тишина, от которой закладывало уши. Охранник, похожий на шкаф, молча проводил меня к массивному лифту и нажал кнопку верхнего этажа. Кабинет Костыля-старшего находился за бронированной дверью, в самом сердце этого бетонного монстра.

Когда я вошел, старик сидел за столом из черного дерева. Он даже не поднял головы — изучал какие-то бумаги. Свет падал так, что его изуродованная сторона лица казалась еще более мертвой, масочной.

— Присаживайся, Ян, — пророкотал он, и от этого голоса по позвоночнику пробежал холод.

Я сел, стараясь сохранить каменное лицо. В голове крутились картины: как я получаю оружие, как становлюсь частью его армии, как забираю Тасю отсюда и мы уезжаем. Но Костыль медленно отложил ручку, сцепил пальцы в замок и посмотрел мне прямо в душу своим единственным живым глазом.

— Ты, наверное, думаешь, что я вызвал тебя, чтобы научить стрелять или проверять пропуска у входа? — на его губах заиграла тонкая ухмылка. — Нет. Я вызвал тебя, чтобы вернуть старый долг.

Он замолчал, словно давая мне возможность подготовиться к сокрушительному удару.

— Восемнадцать лет назад твоя мать была на девятом месяце, когда меня и Артёма взяли на горячем. Она родила тебя в вонючей казенной больнице, пока я мотал свой первый серьезный срок. Твое настоящее имя в свидетельстве о рождении — Ян Константинович Костылев. Ты мой младший сын, Ян. Моя кровь.

Мир вокруг меня не просто рухнул — он превратился в черную дыру. Я смотрел на этого монстра со шрамами и не мог дышать. «Сын»? Это слово казалось мне грязным, неправильным, невозможным.

— Что же тебе мешало вернуться за мной, «папаша»? — мой голос сорвался на хриплый лай. — Ты вышел, когда я был ещё сопляком. Почему ты оставил меня гнить в этом приютском гадюшнике? Почему я жрал помои, пока ты здесь виски глушил?

Костыль даже не моргнул. Он говорил так спокойно, будто обсуждал котировки валют.

— Время было неподходящее, сынок. Чтобы построить то, что ты видишь вокруг, мне пришлось идти по горам трупов. Каждого, кто стоял на пути, я стирал в пыль. В той войне дети были бы только балластом. Обузой, которую мои враги использовали бы против меня, чтобы вырвать мне кишки. Ты рос в детдоме под присмотром моих людей. Это была лучшая школа выживания, Ян. Ты выжил. Ты стал злым, голодным и сукой-амбициозным. Именно таким, какой мне нужен для дела.

Я вцепился в кожаные подлокотники кресла так, что дерево жалобно хрустнуло. Вся моя жизнь, все эти годы одиночества, холода и драк за место под солнцем — это был просто его гребаный «эксперимент»?

— А Тася? — я выплюнул это имя как последний козырь. — Ты знаешь, что она для меня значит. Не смей её трогать своими лапами. Мы уйдем, мне не нужны твои миллионы, просто дай нам уйти из города!

Костыль-старший вдруг рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заложило уши.

— Не сметь? Ян, ты еще слишком мал и глуп, чтобы диктовать мне условия. Таисия — дочь Картамазова. Моего личного, заклятого врага. Она — самый ценный инструмент в этой большой игре, и я её не отпущу. Посмотри на это, наследник.

Он швырнул на стол пухлую папку. Я открыл её, и волосы на затылке зашевелились. Там были графики отгрузок, списки «товара», суммы с шестью нулями. «Цитадель» не была просто клубом. Это был гребаный распределительный центр.

— Раньше бандиты были романтиками, — Костыль подался вперед, и его живой глаз вспыхнул фанатичным, безумным огнем. — Сидели в казино, сдавали краденую технику, играли в карты... Сейчас времена сменились. Вместо казино — закрытые клубы. Вместо техники — люди. Товар, который не ломается, который приносит чистый доход годами. Каждый в твоем районе, в твоем детдоме — уже под моим колпаком. Мы не крадем кошельки, Ян. Мы владеем жизнями и телами.

Он ткнул пальцем в подробное досье Таси.

— Ты не сможешь её спасти. Это физически невозможно. Мудрее будет не вмешиваться в процесс. Я рассказываю тебе это только потому, что в твоих жилах течет моя кровь. Я хочу, чтобы ты стоял по правую руку от меня, а не гнил в канаве с пулей в затылке. Выбирай.

Он пододвинул ко мне другой конверт. В нем лежали ключи от тачки, документы на пентхаус в центре и выписки со счетов.

— У тебя будет свой бизнес. Свои миллионы. Ты станешь тем, кем всегда мечтал быть — видимым. Власть и бабло уже здесь, на столе. Тебе нужно только сделать правильный выбор.

Я смотрел на документы, потом на его изуродованное лицо. В голове набатом стучали слова Таси: «Тьма — это просто отсутствие света». Но здесь, в этом проклятом кабинете, тьма была осязаемой, она душила. Она предлагала мне всё, о чем я грезил, ценой единственного человека, которого я любил.

Костыль выжидательно молчал, потягивая свой виски. Я понимал: если я сейчас откажусь, я не просто не выйду из этого здания — я сдохну прямо здесь. И Тася погибнет еще быстрее и мучительнее.

— Что я должен сделать? — прошептал я, чувствуя, как внутри меня медленно и мучительно умирает тот самый Ян Разумовский, который обещал быть на вечеринке в одиннадцать.

— Пока — ничего особенного, — улыбнулся мой отец, и эта улыбка была страшнее его гнева. — Просто иди и отпразднуй свой последний Хэллоуин в статусе нищеброда. А завтра... завтра мы начнем твое настоящее обучение.

— Если выбора нет, и всё уже решено вами... — я сглотнул вязкую, горькую слюну, глядя на папки. — Отдай её мне. Пусть она будет моей. Я сам за ней присмотрю. Сделаю её послушной.

Костыль-старший откинулся на спинку кресла, и его глаз блеснул насмешливо.

— О, Ян... В тебе определенно говорит моя кровь. Собственник. Это хорошо, — он сделал паузу, постукивая пальцами по столу. — Но тут есть одна небольшая проблема. Тебе придется договариваться с Лёхой. Он — мой старший сын, мой официальный наследник, и он приметил её первым. Пока документы на Тасю оформляются, пока идет «инвентаризация», вы, братья, вольны сами делить между собой эту игрушку. Убеди его, если сможешь. Но помни: в нашей семье всё забирает сильнейший. Слабаки у нас не выживают.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри всё горит от унижения. «Игрушка». «Товар». Слова отца жгли мозг. У самого лифта я столкнулся с Лёхой. Он стоял, привалившись к стене, и в его взгляде, ленивом и высокомерном, не было ни капли братской любви. Только ледяная, неприкрытая враждебность.

— Слышал новости, «братишка»? — Лёха оскалился, обнажая зубы. — Папаша решил поиграть в семейные ценности? Не обольщайся, выкидыш. Ты для него — проект, эксперимент, а не сын. Ты — замена, если я вдруг облажаюсь. Но я не облажаюсь.

— Мне плевать, кто я для него, — я сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до опасной. — Тасю не трогай. Она не твоя. Понял меня?

Лёха резко переменился в лице. Его глаза потемнели, превращаясь в две бездонные щели, из которых веяло холодом.

— Она — моя, Ян. И на этом точка. Я её высмотрел, я её оценил. И я заберу её себе сегодня же. А если ты, мелкий детдомовский щенок, посмеешь к ней прикоснуться... ты пожалеешь, что вообще вылез из своей матери. Ты можешь носить нашу фамилию, но ты всё еще дешевая приютская шестерка. Знай своё место у параши.

— Посмотрим, — коротко ответил я, проходя мимо него к лифту и намеренно, со всей силы задев его плечом.

Мне выдали новую куртку — черную, тяжелую, пахнущую дорогой кожей и властью. В кармане лежала толстая пачка купюр. Мы поехали обратно в детский дом на Хэллоуин в гробовом молчании. Три тонированные тачки, Лёха сидел в своей со своими верными пацанами, я сидел с людьми отца. Мысли были только о Тасе. С одной стороны я понимал, что ничем не помогу ей против этой машины, так почему всё равно совесть орет, что я — последний предатель? Что я предал девчонку, с которой вырос с пелёнок, я предал единственную часть себя, которая еще была живой.

Когда я вошел в актовый зал и увидел Тасю... у меня просто перехватило дыхание. Она была не просто красивой — она была ослепительной, черт возьми. Короткое атласное платье, сетка, ушки... и этот её взгляд. Взгляд женщины, которая сегодня решила сдаться. Внутри меня всё перевернулось от желания и ярости. Я любил её до боли, до безумия, но теперь эта любовь была отравлена знанием о том, что её ждет на самом деле.

— Потанцуешь со мной? — мой голос дрожал, и я ненавидел себя за эту слабость.

Во время танца я прижимал её к себе так крепко, словно пытался физически спрятать её внутри своего тела, укрыть от взглядов этих стервятников. Она была такой нежной, такой настоящей. Я решил твердо: если я не могу остановить этот гребаный механизм, я хотя бы буду в её жизни первым. Первым, кто её поцелует по-настоящему, первым, кто её обнимет, первым, кто станет её мужчиной. Я хотел запечатать себя в её памяти, выжечь своё имя в её душе до того, как этот мир превратит её в безличный «товар».

Но за нами наблюдал Лёха. Его взгляд жег мою спину, как раскаленное клеймо. Он не собирался отдавать мне фору.

— Дождись меня, — прошептал я ей на ухо, указывая на колонну в углу. — Стой там, я найду тебя.

Когда начались активные игры и в зале замигал свет, создавая хаос, я быстро отошел к одному из парней, приехавших с нами. Я сунул ему пачку купюр, которые мне выдал отец.

— Видишь ту девчонку? В костюме кошки? — я указал на Тасю. — Стой во дворе и жди, когда она выйдет на улицу. Поймай её, засунь в машину. Действуй жестко, чтобы никто не заподозрил, что это я. Я заберу её позже.

Парень кивнул, быстро пересчитывая деньги. Пока он выходил, я возвращался к Тасе, лихорадочно соображая, как выманить её на улицу так, чтобы Лёха не последовал за нами хвостом.

Но у колонны я просто замер, как вкопанный. Там, в густой тени, уже стоял Лёха. Он впечатал Тасю в бетонную стену, его руки по-хозяйски зажали её запястья над головой, а его губы... он целовал её. Яростно, грубо, сминая её сопротивление, втаптывая её гордость в грязь.

В этот момент я испытал такую дикую, первобытную ненависть, какой не чувствовал никогда в жизни. Ревность вскипела в венах, как раскаленная сталь. Моя Тася. Под ним. В его грязных, похотливых руках. Я хотел броситься на него, вырвать ему кадык, убить прямо там, на глазах у всех... Но холодный расчет отца в моей голове победил: если я сейчас это сделаю, мой план по её «присвоению» рухнет. Я должен быть хитрее этого пафосного ублюдка.

Тася вырвалась. Она ударила его по лицу — молодец, девочка — и бросилась прочь. Я видел, как Лёха лишь усмехнулся, вытирая кровь с разбитой губы.

Я стоял в тени, сжимая кулаки до белизны суставов. Прошло девятнадцать минут — самых долгих и мучительных минут в моей жизни. Наконец, телефон в кармане завибрировал. «Она у нас. В отключке. Ждем в машине за гаражами».

Я бросил последний взгляд на Лёху, который всё еще стоял у колонны с видом победителя.

«Ты еще не победил, брат. Ты еще не знаешь, на что способна загнанная в угол крыса», — подумал я, разворачиваясь к выходу.

Я вез её в «Цитадель» как величайшее сокровище, украденное из-под самого носа у дракона. Руки на руле дрожали мелкой дрожью. В зеркале заднего вида я видел её — бледную, в этом проклятом костюме кошки, бессильно откинувшую голову на сиденье. Она была в отключке после удара того громилы, и каждый её хриплый вздох отдавался во мне физической болью. Но я убеждал себя: это для её же блага.

В клубе всё уже было подготовлено по моему распоряжению. Инга встретила нас в закрытом крыле, её глаза лихорадочно блестели от предвкушения новой драмы.

— Положи её сюда, — прошипела она, указывая на кровать с тяжелым бордовым балдахином. — Чтобы она была «послушной» и не устроила нам тут истерику, когда проснется, ей нужно немного расслабиться. Сам понимаешь, первый раз — это всегда стресс.

Я молча смотрел, как медсестра вводит Тасе препарат через вену. Афродизиак вперемешку с легким транквилизатором. Самый мощный из тех, что были в арсенале «Цитадели». Я знал, что это подло. Знал, что это лишает её воли, превращая в податливое тело. Но внутри меня билась только одна эгоистичная мысль: «Лучше я, чем Лёха. Лучше я стану её первым, пока она в этом тумане, чем он возьмет её силой и сломает окончательно». Я оправдывал своё насилие любовью.

Когда её руки приковали наручниками к металлическому изголовью, я чуть не сорвался и не содрал их. Но Инга шепнула мне на ухо: «Это для её же безопасности, Ян. Чтобы не поцарапала себя и тебя в экстазе». Ложь. Мы оба знали, что это — чтобы добыча не убежала.

Я остался в комнате один. Тишина давила на перепонки. Я смотрел, как она начинает медленно приходить в себя. Её веки затрепетали, зрачки были расширены на весь глаз — препарат начал свое черное дело. Тася смотрела сквозь меня, её дыхание стало прерывистым, частым, на бледной коже выступила мелкая испарина. Она была такой беззащитной и одновременно такой чертовски желанной, что у меня потемнело в глазах.

Я медленно забрался на кровать. Сердце колотилось в горле, в ушах стоял гул, будто я был зеленым пацаном. Но это была не просто девка. Это была Тася. Моя Тася.

Я навис над ней, раздвигая её колени. Тонкий атлас платья задрался, обнажая её бедра. Я видел, как она непроизвольно выгибается навстречу, как её тело, обманутое жесткой химией, требует прикосновений. Я наклонился и припал к её шее, жадно вдыхая запах её кожи, смешанный с ароматом пачули. У меня окончательно сорвало крышу. Хотелось обладать ею всей, здесь и сейчас, забрать её душу через это тело.

— Ян... — едва слышно прошептала она, и её голос был вязким, как патока.

Я не слушал. Я сжал её грудь через ткань платья, чувствуя, как она напряжена. Мое дыхание было тяжелым, рваным. Я целовал её ключицы, спускаясь всё ниже, а пальцы уже нетерпеливо искали край её белья. Когда я отодвинул тонкую полоску шелка и коснулся её половых губ... я почувствовал обжигающую влагу. Моё торжество было почти полным.

— Всё будет хорошо, Тась... Я сделаю всё аккуратно, маленькая моя, — шептал я, едва узнавая собственный, сорванный голос.

Я начал медленно ласкать её, чувствуя, как она содрогается под моими пальцами. Тася то отключалась, то снова смотрела на меня затуманенным, непонимающим взглядом, шепча моё имя. В этот момент я чувствовал себя богом и дьяволом в одном флаконе.

Я сорвал с себя новую куртку, пальцы уже судорожно расстегивали ремень штанов, я был в шаге от своей цели, когда мир за моей спиной просто взорвался.

Удар был такой сокрушительной силы, что массивная дверь почти слетела с петель, с грохотом врезавшись в стену.

— Тварь! — рык Лёхи заполнил комнату раньше, чем я успел осознать, что происходит.

Я не успел даже вскочить с кровати. Мощный удар в челюсть отбросил меня на пол. Я попытался подняться, но Лёха был в абсолютной, неконтролируемой ярости. Он бил меня ногами, бил кулаками, вкладывая в каждый замах всю свою ненависть к «младшему братишке», который посмел украсть его законную добычу. Он ломал мне ребра, превращал лицо в кашу.

— Ты думал, я не найду её?! — орал Лёха, хватая меня за шиворот и впечатывая головой в косяк двери. — Ты думал, ты тут главный, выкидыш приютский?! Ты никто!

Кровь заливала мне глаза, мешая видеть. Я смутно заметил, как в дверях появились друзья Лёхи, наблюдая за расправой.

— Вытащите этого ублюдка отсюда и выбросьте на помойку! — скомандовал Лёха, даже не оборачиваясь. Его взгляд уже был прикован к Тасе, которая в химическом полузабытьи металась на кровати, прикованная наручниками. — И чтобы я его не видел в клубе до утра, если не хотите закапывать его в лесу.

Двое крепких парней подхватили меня под мышки. Я пытался вырваться, орал, звал Тасю, захлебываясь кровью, но силы покинули меня. Меня волокли по коридору, а последним, что я увидел перед тем, как дверь в комнату закрылась, был Лёха.

Он медленно подходил к кровати, на ходу расстегивая пуговицы своей рубашки и глядя на Тасю взглядом владельца. В этот момент я понял: я проиграл всё.

Холодная вода обожгла разбитое лицо, вырывая меня из липкого, кровавого небытия. Я закашлялся, сплевывая сгустки крови на кафельный пол туалета. Надо мной стояла Инга, брезгливо придерживая края своего шелкового халата. В её руках был пустой стакан.

— Пришел в себя, герой-любовник? — её голос сочился ядом и презрением. — Ну и устроили вы шоу на весь этаж. Отец в ярости от твоего самоуправства, Ян. Ты нарушил иерархию. А вот Лёхой он очень доволен. Старший сын показал, кто в доме хозяин, и делом доказал, что умеет брать то, что принадлежит семье по праву.

Я попытался встать, судорожно держась за раковину. Челюсть ныла, каждый вдох отдавался мучительной болью в сломанных ребрах.

— Лёха... где он? — прохрипел я, глядя на свое изуродованное отражение в зеркале.

— Ушел пару часов назад. Сказал, что «товар» проверен лично и признан годным к эксплуатации, — Инга цинично усмехнулась, поправляя прическу. — Тася в номере. И судя по её виду, когда я заходила проверить постель... у них всё случилось по самому высшему разряду. Лёха не привык церемониться с девственницами.

Внутри меня что-то окончательно, с хрустом рухнуло. Жгучая, ядовитая обида и зависть захлестнули сознание. Не я. Не я был первым, хотя я всё подготовил, я рискнул всем! Весь этот план, риск, деньги — всё в итоге досталось Лёхе на блюдечке. Но следом за яростью пришел липкий, расчетливый страх. Тася. Она была под препаратами. Она видела меня на кровати, чувствовала мои руки до того, как ворвался Лёха. Если она запомнила мои прикосновения, мой шепот... она решит, что это я растоптал её. Я не мог позволить ей ненавидеть меня. Не сейчас, когда она — мой единственный рычаг против брата и ключ к доверию отца. Я должен был перевернуть игру.

— Инга, послушай меня внимательно, — я схватил её за локоть, игнорируя её возмущенный вскрик. — Ты сейчас мне подыграешь. Это в твоих интересах, если хочешь, чтобы клуб работал без лишних трупов. Я ворвусь к ней сейчас, как спаситель. Ты будешь орать, гнать меня, угрожать охраной и «следующими клиентами». Поняла? Она не должна даже на секунду допустить мысли, что я приложил к этому руку. Я — её единственный друг в этом аду. Только так я смогу контролировать её дальше.

Инга прищурилась, оценивая мою наглую ложь и быстро соображая, какую выгоду она может извлечь. Затем она медленно, с усмешкой кивнула. Ей всегда нравились такие грязные, многослойные игры.

Мы дошли до двери её номера. Инга начала свой спектакль еще в коридоре — её визг о «неустойке», «бизнесе» и «графике посещений» должен был быть слышен даже через бронированные стены. Я с грохотом впечатал дверь в стену, вваливаясь внутрь и изображая отчаяние.

Тася сидела на кровати, обернутая в одеяло, словно в саван. Когда я увидел её... этот взгляд, пустой, выжженный и абсолютно мертвый, эти пятна крови на некогда белых простынях... Вместо жалости я ощутил внезапный, тошнотворный прилив брезгливого отвращения. «Бракованная. Использованная». Это слово всплыло в моей голове само собой, как приговор. Она больше не была тем чистым идеалом, который я хотел присвоить и хранить в сейфе. Лёха пометил её, оставил свой грубый след, и это разочарование жгло меня сильнее, чем разбитая губа.

Инга заливалась соловьем за спиной, требуя, чтобы я убирался. Я же подошел к Тасе, натягивая на неё свою толстовку. Она дрожала, пряча глаза, и это было мне на руку — она не должна была видеть моего лица слишком близко, чтобы не распознать ложь.

— Всё хорошо, Тась... Я нашел тебя... — шептал я, а самого подташнивало от её слабости.

Я поднял её на руки. Она была легкой, как сломанная кукла. Уходя из «Цитадели», я чувствовал на себе невидимый взгляд отца. Костыль хвалит Лёху. Костыль видит в нем преемника. А я — просто тень, которую избили в собственном номере.

Страх перед старшим братом смешивался с ледяной решимостью. Лёха сильнее, опытнее, он может просто раздавить меня, если отец даст отмашку. Значит, Лёху нужно убрать. Не из-за Таси — она теперь лишь инструмент, испорченный, но всё еще полезный. Я уберу его, потому что в этой стае может быть только один вожак. И я не собираюсь всю жизнь ходить в синяках после его кулаков.

«Ты еще пожалеешь, брат, — думал я, неся Тасю к выходу. — Ты взял её тело, но я заберу твою империю. А её... её я заставлю служить мне, даже если она будет ненавидеть себя за это».