Глава 12

Ян Костылев

Кабинет отца пропитался тошнотворным запахом дорогого коньяка, селективного парфюма и застарелой, выдержанной годами злобы. Костыль-старший сидел, глубоко забившись в свое кожаное кресло, и в неровном, тусклом свете настольной лампы его лицо казалось еще более уродливым и асимметричным, чем обычно. Одна половина — живая, постоянно дергающаяся от нервного тика, вторая — застывшая мертвая маска из шрамов.

Я стоял перед ним, вытянувшись в струну, чувствуя, как при каждом вдохе тупо ноет каждое гребаное ребро, которое мне вчера в кашу размолотил Лёха. Но эта сучья физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным, обжигающим торжеством, которое разгоралось у меня в груди. Я был здесь. В самом центре силы. Я был признан.

— Лёха... — отец выплюнул имя своего старшего сына, как горькое, гнилое семя, — он стал неосторожен. Совсем берега попутал, расслабился. Поплыл пацан, гормоны в башку ударили. Думает, если он мой официальный наследник, то может вертеть делами и общим общаком так, как его левой пятке вздумается. Хрен там плавал.

Я молчал, не смея перебивать, внимательно ловя каждое слово, каждый жест. Старик был взвинчен до предела. Его сухие пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, беспрестанно и ритмично барабанили по дубовой столешнице.

— Выяснилось, Ян, что за последние полгода «товар» не всегда достигал конечных точек, — он поднял на меня свой единственный живой глаз, в котором светилось подозрение. — Несколько девок по документам прошли транзитом, печати стоят, логистика закрыта... но клиенты их, блядь, в глаза не видели. Огромные бабки зависли в воздухе. Конечно, прямых улик против Лёхи у меня сейчас нет, может, это его шестерки крысят за спиной, но я не могу так рисковать репутацией. Тем более с Картамазовой. Это слишком личное.

Он медленно пододвинул ко мне две пухлые папки. Одна — совсем тонкая, с фотографией Таси, сделанной в приюте. Вторая — тяжелая, раздутая от анкет девчонок из нашего сраного приюта. Маша, Соня, Катя... те, с кем я еще вчера, сука, сидел за одним столом, делил сигареты и планы на жизнь.

— Это твоё первое официальное дело, сынок, — Костыль выделил последнее слово, и по моей коже пробежали мурашки, колючие, как иней. — Докажи мне делом, что ты достоин носить эту фамилию, а не просто фамилию приютской подстилки. Лёха отстранен от дел до выяснения. Теперь за всю логистику и отгрузку отвечаешь ты. Лично проводишь маршрутку до перевалочного пункта, лично передаешь накладные и принимаешь нал. Тасю — в отдельный, закрытый бокс. Она — особый заказ для «черного сектора», за неё люди заплатят втрое больше, чем за весь остальной гурт.

Я взял папки. Вес этих бумаг казался мне весом моей собственной души, которую я только что окончательно, с потрохами сдал в ломбард дьяволу. Внутри всё завязалось в тугой, пульсирующий узел. Тася. Если я сейчас нажму на газ и вывезу эту гребаную маршрутку за черту города — я её больше никогда не увижу живой. Не будет больше «нашей» Таськи. Будет только сломленный, разорванный в клочья «товар» в руках тех выродков, которые ненавидят её кровь и её отца.

Противоречия раздирали меня на части, как два бешеных пса. Одна половина меня орала: «Бросай всё, хватай её в охапку и беги, блядь, в аэропорт, пока не поздно!», а вторая — холодная, расчетливая сука, выросшая в голоде, побоях и унижении — шептала: «Это твой единственный шанс выбиться в люди и стать королем этого гадюшника. Она всё равно уже потеряна. Если не ты, её продаст Лёха или Инга. Так пусть на этом мясе поднимешься ты, а не они».

— Ты понял задачу, Ян? — голос отца вырвал меня из вязкого оцепенения.

— Понял, — мой голос прозвучал на удивление твердо, почти так же сухо и властно, как у Лёхи.

Я заметил, как отец нервно дернул плечом и мельком, воровато взглянул на мониторы скрытого видеонаблюдения. В его движениях проскальзывала какая-то странная, несвойственная ему суетливость. Он боялся. Старый лев боялся молодого волка Лёхи. Я чувствовал это кожей: старик понимал, что старший сын не проглотит это унижение просто так. В нашей ебаной семейке преданность была пустым звуком для лохов, здесь уважали только грубую силу и ствол у виска.

Но было что-то еще. Что-то, что Костыль прятал за этими терками о «недостаче товара». Он явно недоговаривал, хитрил. Казалось, передача Таси именно сейчас — это не просто коммерция, а попытка избавиться от живой улики, спрятать её так глубоко в недрах «черного сектора», чтобы даже Лёха не смог её откопать.

— Иди, Ян, — бросил он, демонстративно отворачиваясь к панорамному окну. — Время — это гребаные деньги. Маршрутка уже ждет в ангаре. Не облажайся.

Наблюдать за тем, как Тася металась в панике в то проклятое утро, было сродни созерцанию крушения поезда в замедленной съемке. Я сам был гребаным машинистом этого поезда, и я же, сука, собственноручно подкладывал динамит на рельсы.

Когда я проснулся в своей новой квартире в элитном центре — той самой, которую отец «подарил», — я первым делом посмотрел на свои ладони. Они всё еще помнили шелк её кожи, её дрожь, но мой разум уже был занят сухими цифрами, графиками и процентами. Отец дал мне тот самый шанс, о котором я грезил всю свою нищую жизнь. И Тася была тем самым билетом в один конец, который я должен был прокомпостировать, не моргнув глазом.

В детдом я приехал заранее, оставив тонированную тачку за два квартала. Мне нужно было сыграть роль «загнанного героя» на все сто. Я специально не брился два дня, надел свою самую старую, затертую куртку и постарался придать взгляду ту степень собачьего отчаяния, на которую она, наивная дура, всегда покупалась.

— Где ты была, Тася? — мой голос звучал просто идеально. В нем была нужная примесь боли, упрека и скрытой угрозы.

Я видел, как она сжимается под моим взглядом, как прячет глаза, полные стыда. Она была у Лёхи. Я знал это, сука, в деталях. И внутри меня, несмотря на весь мой холодный расчет, на мгновение вспыхнула грязная, первобытная, животная ревность. Хотелось вцепиться ей в горло и спросить: «Ну как он тебе?! Понравилось?!». Но я подавил это. Ревность — это удел нищих и слабаков. У хозяев жизни есть только стратегия и конечный результат.

Весь этот ебаный спектакль с документами, которые я якобы «рискуя жизнью, украл» из сейфа отца... Список девочек, её личное дело с печатями — это была идеальная наживка. Мне нужно было, чтобы она сама, своими ногами, захотела бежать. Чтобы она добровольно, с верой в глазах, прыгнула в ту ловушку, которую я для неё выстроил.

Когда я обнял её в комнате, прижимая свой лоб к её лбу, я чувствовал, как её бьет крупная дрожь. Она верила мне. Верила каждому моему лживому слову, как последней истине.

— Я спрячу тебя так глубоко, Таська, что ни один Костыль в этой жизни до тебя не дотянется, — шептал я ей в волосы, и в этот момент мне почти стало смешно от собственной наглости. Ведь я и был тем самым Костылем, который уже сжимал пальцы на её горле.

Наш последний поцелуй в комнате... Он был прощальным, хоть она об этом и не знала. Я вкладывал в него всю ту остаточную, атавистическую нежность, которую еще не успел выжечь в себе окончательно. Я знал, что через пару часов она будет меня ненавидеть до кровавой рвоты, и этот поцелуй был моей эгоистичной попыткой оставить в ней фантомный след «того самого Яна», которого она любила.

Когда она отстранилась и начала нести эту свою вечную херню о спасении других девочек, я едва сдержал яростное раздражение. Её сраное геройство всегда шло вразрез с моими планами.

— Думай только о себе, Тася! — крикнул я ей тогда, и это была единственная гребаная правда за всё это утро. Я действительно хотел, чтобы она думала о себе, чтобы она не ебала мне мозг и не усложняла процесс её же погрузки в фургон.

Когда мы сбежали из приюта и петляли по заброшенной промзоне, я вел её прямиком в ангар к отцу, как корову на бойню. Внутри набатом кричал самому себе: «Ничего не изменить, Ян. Ты давно её предал, еще в кабинете отца, так нечего теперь себя грызть, поздно пить боржоми».

Сцена с Лёхой в гаражах... Это был необходимый, просчитанный риск. Отец хотел проверить Лёху на вшивость. Проверить, насколько он «поплыл» из-за этой девки. И Лёха не подвел ожидания старика — он примчался один, с пеной у рта, как бешеный пес, защищающий свою сахарную кость.

Когда Лёха начал меня методично колотить, я почти не сопротивлялся. Мне нужно было выглядеть жертвой в её глазах до самого финала. Каждый удар брата в моё лицо — это был еще один жирный кирпич в стену её абсолютного доверия ко мне. Но когда она внезапно достала ножницы и всадила их ему в плечо...

Даже я, сука, на секунду замер от неожиданности. В Тасе проснулась кровь Артёма Картамазова — дикая, первобытная, беспощадная. В ту самую секунду, глядя на окровавленного, охреневшего брата и Тасю с безумными, горящими глазами, я почувствовал странную гордость. Она была чертовски достойным трофеем. Сильным товаром.

— Моя девочка... — я поцеловал её, чувствуя на губах соленый вкус крови. И это было сладко.

Я вел её за руку к ангару, чувствуя, как её ладонь потеет и дрожит в моей. Она доверяла мне свою жизнь без остатка. Она была уверена, что за дверями этого сраного ангара — её долгожданная свобода и наше общее будущее.

Но когда тяжелые ворота закрылись за спиной и зажглась одинокая лампа под потолком, игра в «спасателя» закончилась. Я физически почувствовал, как её рука обмякла и стала холодной в моей, когда она увидела затонированную маршрутку и парней отца.

— Мы на месте, Тася. Приехали.

Я медленно отстранился. Этот холод, который я почувствовал, когда её пальцы соскользнули с моего кожаного рукава, был окончательным. В ангар вальяжно вошел отец. Его «Молодец, сынок» прозвучало для меня как официальная коронация. Я продал свою привязанность за место у трона.

— Ян?.. — она позвала меня в последний раз.

Этот звук... он до сих пор иногда звенит у меня в ушах, как ультразвук. В нем было столько тотального крушения, столько невыносимой боли, что на мгновение мне захотелось выхватить ствол и перестрелять здесь всех, включая отца. Но за спиной старика стояли реальные деньги, реальная власть и моё блестящее будущее. А впереди была только она — сломленная, нищая сирота.

— Мне жаль, Тася. Правда жаль, что всё так вышло.

И это не было пиздежом. Мне действительно было жаль ту часть себя, которая умирала вместе с её доверием. Перед глазами пролетели все наши 18 лет жизни, она была частью моей ДНК, а я был частью её, и это дерьмо никогда не разрушить до конца. В какой-то степени мы были как сиамские близнецы. Но я своими же руками отрезал эту связь... вот половины меня и не стало. Но как бы тупо и цинично это ни звучало, я почувствовал облегчение. Груз ответственности за её жизнь упал с моих плеч, сменившись приятным весом набитого кошелька.

Я просто стоял и смотрел. Смотрел, как её, брыкающуюся, тащат к машине эти амбалы. Её отчаянные крики — «Ян, помоги! Мне страшно! Не бросай меня им!» — разрывали тишину ангара, но я не шевельнулся, засунув руки в карманы. Я видел, как её пятки чертили белые полосы на пыльном бетоне. Видел, как её дурацкий рюкзак зацепился за порог машины.

Когда дверь маршрутки захлопнулась с тяжелым, окончательным металлическим лязгом, я просто молча отвернулся к отцу. Тася Картамазова перестала для меня быть человеком. Теперь она была моим первым успешно выполненным контрактом. Моим входным билетом в ад.

Костыль-старший научил меня одной мудрости: если хочешь гарантированно победить, создай у врага полную иллюзию выбора.

Первая маршрутка вылетела из ангара с диким визгом покрышек, уходя по основному, «засвеченному» маршруту на федеральную трассу. Внутри сидела Алёна — в точно таком же сером худи, с натянутым по самые брови капюшоном. Это была кость, брошенная Лёхе и его цепным псам, которые уже наверняка висели на хвосте. Пока мой «дорогой братец» будет таранить этот фургон где-нибудь у объездной, пытаясь вернуть свою «игрушку», мы будем уже вне зоны досягаемости.

Вторая машина, в которой, забившись в самый темный угол, сидела и дрожала Тася, выждала еще двадцать минут. Я сам сел за руль, чувствуя, как ладони потеют на кожаной оплетке руля. Маршрут был иным: через заброшенную промзону, по разбитым в хлам дорогам портового района, минуя аэропорт и посты, где наверняка уже дежурили подкупленные Лёхой копы.

Мы добрались до частного, закрытого пирса без единого происшествия. Порт встретил нас привычным запахом гнили, солярки и соленой воды. Огромные ржавые краны застыли в тумане, как скелеты доисторических тварей. Корабль — неприметный, обшарпанный сухогруз под панамским флагом — уже вовсю прогревал двигатели. Это был личный, глубоко законспирированный канал отца, о котором Лёха, в своей самоуверенности, даже не догадывался. Старик за спиной своего наследника выстроил целую логистическую империю «черного сектора».

Я вышел из машины и рывком открыл заднюю дверь. Тася сидела на полу. На её голове теперь был плотный черный мешок, руки стянуты пластиковыми хомутами так сильно, что кисти уже начали синеть и опухать. Она больше не кричала. Только мелко, по-птичьи вздрагивала всем телом при каждом звуке.

— Пошли, шевелись, — я грубо схватил её за локоть, буквально выкорчевывая её наружу.

Внутри меня всё переворачивалось к чертям собачьим. Я смотрел на этот черный мешок и понимал, что под ним — лицо девчонки, которая еще вчера была моим единственным смыслом существования. Но сегодня этот смысл стоил ровно столько, сколько было прописано в накладной в моем кармане. Одержимость властью и амбиции — паршивый коктейль, он выжигает сострадание быстрее, чем концентрированная кислота.

Я завел её в каюту — тесную, вонючую, обитую дешевым пожелтевшим пластиком, с узкой железной койкой. Здесь не было окон, только тусклый, мертвенный свет желтой лампы под потолком. Я рывком сорвал с её головы мешок. Тася судорожно зажмурилась, глотая ртом спертый воздух, а когда открыла глаза и увидела меня, в них не было даже гнева. Только выжженная, бескрайняя, мертвая пустота.

— Ян... — прохрипела она сорванным голосом. — Куда... куда ты меня везешь? Что они со мной сделают?

Я молча подошел к тяжелой металлической двери, проверил засов и медленно повернулся к ней. Мой новый статус — Ян Костылев — требовал от меня быть гранитной скалой, но под ребрами всё еще саднило от её взгляда.

— Мы уходим по морю, Тася. Далеко. К новым клиентам, в «черный сектор». К тем, кого мой отец отобрал для тебя лично. Лёха тебя здесь не найдет. Никто, блядь, теперь тебя не найдет. Ты стерта из этого мира.

Я присел перед ней на корточки, почти касаясь её колена. Она дернулась назад, как от удара током, вжимаясь в стену.

— Мне жаль, Тася. Правда, чертовски жаль, что всё так обернулось, — я старался, чтобы мой голос звучал максимально ровно, по-костылевски. — Но я не отступлю. Я теперь лично отвечаю за сохранность этого груза. И пока я на этом корыте, никто из охраны к тебе даже пальцем не прикоснется. Поверь, при перегрузке товара пацаны не церемонятся, могут и вдесятером зайти в каюту «проверить качество» перед выдачей. Но со мной ты в относительной безопасности. Пока.

Она вдруг хрипло, надрывно рассмеялась. Этот смех был горьким и страшным.

— Безопасность? Ты продал меня, Ян. Ты предал всё, что у нас было. Ты привел меня в этот гребаный ангар, держа за руку и обещая спасение. Ты — самое страшное и мерзкое, что случилось в моей жизни. Даже Лёха был честнее в своей похоти. Ты — мразь, Ян.

Её слова хлестнули меня по лицу сильнее, чем кулаки брата. Я смотрел на неё, и противоречия снова начали грызть меня, как голодные крысы. Я ненавидел её за то, что она заставляет меня чувствовать себя последним подонком, и одновременно хотел её сейчас так сильно, что в паху пульсировала тупая, назойливая боль. Моя мечта быть её первым сгорела в ту ночь в «Цитадели», когда туда ворвался Лёха. Но сейчас... сейчас мы были абсолютно одни посреди моря. На этом корабле я был и капитаном, и надзирателем, и богом.

— Лёха взял тебя силой, — я подался вперед, вдыхая знакомый запах её волос, — но он, сука, никогда не владел тобой. Он просто сорвал пломбу, как вандал. А я... я заберу себе всё остальное. Твой страх, твою ненависть, твоё подчинение.

Я медленно протянул руку и провел кончиками пальцев по её шее, спускаясь ниже, к глубокому вырезу худи. В голове билась темная, липкая мысль: пока мы идем к месту назначения, она — моя. Целиком и полностью. Я собирался поиграть с ней, сломать последние остатки её Картамазовской гордости, заставить её смотреть на меня так, как она смотрела на меня в детдоме — даже если теперь в этом взгляде будет только животный ужас.

— Нам очень долго плыть, Тася, — прошептал я ей в самые губы, и в моем голосе наконец прорезалась наглая, властная ухмылка Костылевых. — Нам нужно чем-то коротать время в этой тесной каюте. Ты ведь хочешь, чтобы я был «добрым» охранником, а не тем, кто отдаст тебя пацанам в трюм на потеху?

Я почувствовал, как корабль вздрогнул, окончательно отходя от причала и набирая ход. Земля, на которой я был никем, исчезала в тумане. Вместе с ней исчезал и последний человеческий шанс на спасение. Теперь в этом темном мире были только я и мой самый дорогой, самый ненавистный и желанный товар.