Глава 13

Алексей Костылев

15 декабря. Полтора месяца с того гребаного дня

Глухой, костедробильный удар кулака о человеческую плоть отозвался в ледяной тишине ангара сочным, мерзким чавканьем. Парень, подвешенный на ржавых цепях, дернулся всем телом, и тяжелое железо противно заскрипело под самым потолком, напоминая предсмертный стон замученного зверя. Его лицо уже давно превратилось в бесформенный, лиловый кусок сырого мяса, лишенный человеческих черт, а густая, темная кровь лениво капала на бетон, собираясь в липкую, черную лужу у моих ног.

Я чувствовал, как костяшки моих пальцев горят, разбитые о его скулы, но эта физическая боль была единственным, что удерживало меня в реальности, не давая окончательно сорваться в бездну безумия.

— Еще раз, сука, — я выдохнул густое облако пара, которое тут же растворилось в холодном воздухе ангара. Я медленно и методично вытер окровавленную руку о его когда-то чистую футболку, оставляя на ней широкие красные полосы. — Медленно. Членораздельно. Чтобы даже такой дебил, как ты, догнал суть с первого раза. Куда ушел «Альбатрос»? Где точка перегруза?

— Лёх… я клянусь матерью… — прохрипел он, выплевывая на бетон выбитый зуб вместе со сгустком розовой пены и слизи. Его левый глаз заплыл окончательно, превратившись в багровую щель. — Маршрут был стандартный, по накатанной… до частного пирса № 9, что у старых доков… Сухогруз «Альбатрос»… Флаг Панамы, капитан — купленный грек… Ян должен был передать девку людям из синдиката в нейтральных водах. Заказ шел напрямую из «черного сектора», от тех, кто платит золотом… бабки зашли вперед на счета старика…

— Это я и без тебя знаю, мразь подзаборная! — я сорвался на крик, эхо которого заметалось под сводами ангара. Я мертвой хваткой вцепился в его грязные, потные волосы и резко задрал голову вверх, заставляя его смотреть мне в глаза, в которых не осталось ничего, кроме жажды убийства. — Порт пустой! Корабль не дошел до точки выгрузки, его нет на радарах, он не выходил на связь с маяками! Клиенты в бешенстве, батя рвет и мечет, сучит своими короткими ножками, а Яна след простыл! Где эта крыса прячет Тасю?! Говори, блядь, пока я не начал отрезать тебе пальцы!

— Я не знаю! Клянусь всеми богами, Костыль! — парень зашелся в надрывном, лающем кашле, захлебываясь собственной кровью и соплями. — Ян не доставил её на место… Он просто… он исчез вместе с этим ржавым корытом на полпути. Никто в порту не знает, что произошло в открытом море. Может, он кинул старика и ушел в международные воды? Может, решил, что такая девка стоит дороже, чем его жизнь? Может, он решил сам её…

Я впечатал кулак ему под дых с такой силой, что он мгновенно обмяк, обрывая свою речь на полуслове. Слушать предположения этой мелкой шестерки о том, что мой «братишка» делает с Тасей в каюте этого гребаного сухогруза, было выше моих сил. Моё воображение рисовало такие картины, от которых хотелось выжечь себе мозг.

Внутри меня всё горело синим, неугасимым пламенем. Полтора месяца я живу в персональном, мать его, аду. Каждую ночь, стоит мне только закрыть глаза, я вижу её лицо в том проклятом лесу — заплаканное, искаженное ужасом, и тот внезапный, отчаянный удар ножницами… Сука, Таська, если бы ты только знала, как сильно я хотел тебя тогда забрать, вырвать из этого дерьма, спрятать от этой стаи голодных, похотливых псов. Я ведь оберегал тебя, дуру, как мог все эти годы, подтирал за тобой сопли из тени, а ты… ты доверилась этой гниде Яну. Моему «братишке», который в итоге поимел нас всех разом, обведя вокруг пальца самого Костыля-старшего.

Отчаяние мешалось с такой лютой, первобытной яростью, что мне хотелось зубами рвать этот бетон. Если он хоть пальцем её тронул… если он причинил ей боль или, не дай Боже, продал кому-то на сторону как обычное мясо… я буду вырезать из него куски жизни неделями, пока он не станет молить о смерти как о высшей милости. Я выжгу на нем всё, что он сделал с ней.

Тяжелые, ржавые двери ангара с натужным лязгом разошлись, впуская внутрь поток холодного воздуха и хлопья снега. Внутрь, ежась от мороза, зашли пацаны: Дима, Серый, Стас и Вован. Вид у всех был помятый, небритый, глаза красные от хронического недосыпа, но в них горел недобрый, стальной азарт.

— Лёх, харэ этого задохлика мучить, он реально из самого низа пищевой цепочки, больше ничего не выдаст, кроме кишок, — Дима подошел ближе, закуривая и щурясь от едкого дыма. — Новости такие, слушай: старик реально не при делах. Наши люди пасут его пентхаус, офис и даже шлюх круглосуточно, каждый чих пишут. С Яном он не связывался с того самого дня в ангаре. Батя сам в панике, его заказчики из «черного сектора» прижали к стенке так, что он уже распродает активы, чтобы откупиться. Он ищет Яна так же судорожно, как и мы. Только цели у вас, сам понимаешь, разные. Старику нужна голова Яна, а тебе — Тася.

— Похуй на него и на его проблемы, — отрезал я, отходя от подвешенного куска мяса, который едва слышно хрипел. — Что по перехвату? Сигналы с маяков были?

— Всё на мази, Лёх, — подал голос Серый, поправляя куртку и сплевывая на пол. — По сигналу Валета мы накрываем «Цитадель» и личную резиденцию старика разом. Подготовка полная. Все, кто верен Костылю-старшему и этой обдолбанной шлюхе Инге, пойдут в расход без лишних разговоров. Мы уже почистили хвосты в городе. Девочек из приюта, которых отправили первой партией через границу, люди Валета перехватили на дальней перевалке. Сейчас они в безопасности, Валет лично ими занимается, оформляет документы, чтобы вывезти их из страны нахрен.

Я коротко кивнул, чувствуя мимолетное облегчение. Хоть какая-то нормальная новость в этом бесконечном потоке дерьма. Но внутри всё равно зияла огромная дыра размером с ту самую маршрутку, в которую Ян затолкнул Тасю. Эта пустота сосала под ложечкой, не давая ни спать, ни есть.

— Где Тася? — я посмотрел на парней в упор, давя своим тяжелым, немигающим взглядом. — Полтора месяца прошло, пацаны. Мы землю рыли носом, все закрытые порты, все стоянки, все притоны прочесали. Где она может быть?

— Лёх, — Вован замялся, нервно потирая затылок и отводя глаза. — Может, он реально ушел на дальняк? Купил другое судно в открытом море через подставных лиц, сменил курс на Эмираты или какую-нибудь Азию? Мы прочесали город пять раз. Каждый чердак, каждый вонючий подвал, каждую заброшку. Её здесь нет. Физически нет.

— Обыскать город еще раз. Сверху донизу. С подвала до крыши, — тихо, но так, что у пацанов поползли мурашки по шее, сказал я. Мой голос звучал как скрип льда.

— Ты серьезно? — Стас округлил глаза, едва не выронив окурок изо рта. — Лёх, ну мы уже в каждую щель, в каждую крысиную нору заглянули по два раза. Ну нет её здесь! Она ушла по морю, Ян не законченный идиот, чтобы возвращаться под самый нос к тебе и к отцу, зная, что мы его на куски порвем…

— Сука, я сказал — ЕЩЕ РАЗ! — я с размаху пнул тяжелую железную бочку, стоявшую рядом, и звук удара заставил парня на цепях слабо вскрикнуть от вибрации. — У меня нутро ноет, пацаны. Сердце не обманешь. Чувствую я… она где-то здесь, рядом. Совсем близко. Ян — не капитан дальнего плавания и не моряк Папай, он — сухопутная крыса, выросшая в подвалах. А крысы всегда возвращаются в свои норы, когда им припекает хвост или когда заканчиваются припасы. Обыщите частный сектор еще раз, заброшенные дачи в радиусе пятидесяти километров, о которых старик не знает. Поднимайте всех шнырей, всех вокзальных барыг. Кто найдет хоть след, хоть лоскут от её одежды — озолочу до конца жизни. Кто упустит информацию или промолчит — лично прикопаю в лесу рядом с батей. Вопросы есть?

Пацаны переглянулись, поняв, что спорить со мной сейчас — это всё равно что прыгать под несущийся товарный поезд. Моя одержимость Тасей уже давно перешла все границы здравого смысла, превратившись в тихое, холодное безумие, но им было плевать — они шли за мной до самого конца.

Я подошел к самому выходу из ангара, глядя на медленно падающий, чистый снег, который укрывал всю эту грязь. 15 декабря. На улице ебучая холодрыга, ветер свистит в щелях, а она… где она сейчас? В какой тесной клетке её держит этот выродок? Хватает ли ей тепла? Хватает ли ей еды, чтобы просто не сдохнуть?

— Я найду тебя, Тась, — прошептал я в морозный воздух, и мой голос превратился в маленькое облачко белого пара. — И когда я это сделаю, я лично убью каждого, кто встал между нами. Начиная с моего гребаного, выжившего из ума брата. Я выверну его наизнанку.

Я закурил вторую сигарету подряд, игнорируя хриплые вопли распятого на цепях ублюдка, который снова пришел в сознание. Дым щипал глаза, унося меня в прошлое, туда, где небо всегда было серым, а в коридорах воняло кислыми щами, хлоркой и детским потом.

Детский дом № 4. Мой личный, персональный ад, где я научился скалить зубы и бить первым раньше, чем научился завязывать шнурки на ботинках. Я помнил себя там лет с пяти. Помню огромного, плечистого мужика, который возникал на пороге нашей группы как грёбаный титан, закрывая собой свет из окна. Артём Картамазов. Он не просто заваливался с пацанами по праздникам, когда они привозили гуманитарку — дешевые шмотки, мандарины на Новый год, тетрадки. Он приходил ко мне в самые обычные дни. Просто так. Без всякого гребаного повода.

Седовласая нянечка, которая меня жалела, шептала: «Лёшенька, к тебе гость пришел», и я летел по длинному коридору, сшибая углы и обдирая коленки в кровь. Артём сажал меня на своё мощное плечо, и мне казалось, что я выше этого сраного забора с колючей проволокой, выше всей этой приютской нищеты. Я ловил каждое его слово, смотрел на его татуировки, смотрел, как он держит спину, как другие пацаны мгновенно замолкают, стоит ему только бровью повести. Я бредил им, черт возьми. Хотел вырасти и быть точно таким же: справедливым, мощным, настоящим мужиком, за которым идут люди.

Когда пришла весть, что Артёма больше нет, что его завалили, внутри меня что-то с хрустом лопнуло. Словно из этого мира разом выкачали весь пригодный для дыхания кислород.

А потом появилась она. Крошечный, вечно орущий сверток, который мешал всем спать в соседнем крыле. Таисия. Дочь человека, которого я боготворил, и главная причина, по которой он, как мне тогда казалось, вляпался в это смертельное дерьмо. Маленьким пацаном я её люто ненавидел. Смотрел на эту мелкую фурию через забор и думал: «Из-за тебя он больше не придет за мной. Из-за тебя его зарыли в холодную землю, а я остался здесь один».

Но гребаное время шло, не спрашивая разрешения. Эта колючая девчонка росла у меня на глазах, вечно лезла в мужские драки, носилась с этим скользким, хитрожопым Яном и другими дебилами. И я сам не заметил, как моя ненависть медленно переросла в какую-то болезненную, извращенную опеку. Я присматривал за ней из тени все эти годы. Кто-то посмел обидеть Картамазову? На следующий день этот герой харкал зубами в снег за гаражами, даже не понимая, за что ему прилетело. Я не давал ей прохода, задирал её до слез, злил — просто чтобы видеть, что она жива, что в ней горит тот самый дикий, неукротимый огонь её отца. Она была моей связью с Артёмом. Единственной живой связью.

В 16 лет в мою камору вошел Костыль-старший.

— Собирайся, пацан, — бросил он, даже не глядя мне в глаза, брезгливо разглядывая облупленные стены моей комнаты. — Я твой отец. Хватит тебе здесь гнить среди этой нищеты и соплей.

До того самого дня я был просто Лёхой со случайной фамилией в личном деле, одним из сотен брошенных детей. Я смотрел на этого изуродованного старика, который годами ошивался в нашем приюте под видом мецената, раздавал подачки, видел меня сотни раз — и ни разу, ни единым сраным мускулом на своем лице не выдал, что я его кровь. Ярость затопила моё горло так, что я чуть не задохнулся. Хотелось вцепиться ему в глотку прямо там, на глазах у воспитателей.

Но дикое желание выбраться из этой помойки, стать силой, которую будут бояться, перевесило всё остальное. Я примкнул к нему. Я стал его лучшим учеником, его беспощадным цепным псом, его главной гордостью. Старик упивался тем, какого зверя он вырастил своими руками, но я никогда не льстил ему. Мы жили как два ядовитых паука в одной тесной банке. Он знал, что я его презираю и жду момента, чтобы перехватить власть. Я знал, что для него я — лишь улучшенная версия его самого, инструмент для удержания его кровавой империи. Мы не играли в «папу и сына», это было бы просто смешно. Мы играли в выживание.

Но настоящий, сокрушительный удар под дых я получил в восемнадцать. Когда я уже оброс колючками, научился стрелять без промаха и носил на руке часы стоимостью в годовой бюджет нашего приюта. Я залез в старые архивы Артёма Картамазова, которые батя хранил как военные трофеи в своем личном сейфе. И мой мир, выстроенный на восхищении Артёмом, просто сложился внутрь, как карточный домик под порывом ледяного ветра.

Тот титан, тот великий защитник, на которого я хотел быть похожим... он оказался обычным насильником. Грязным манипулятором, который сломал жизнь молодой девчонке. Лере, матери Таси, было всего девятнадцать в то время. Совсем малая, жизни еще не видевшая. Читая протоколы допросов и отчеты следователей, я чувствовал, как к горлу подкатывает горькая, густая желчь. Мне стало тошно от самого себя. Кого я боготворил, блядь? Кому подражал все эти годы? Образ героя рассыпался в прах.

Я тогда впервые серьезно подумал, что Лера всё сделала по справедливости. Она посадила Артёма, и это был единственный законный финал для такого дерьма. Единственное, что не давало мне покоя — почему она сдала Таську в детдом? Почему бросила свою кровь в этом аду и просто исчезла из города? Я ходил к директрисе приюта, тряс её за грудки, требуя правды, но та лишь разводила руками, пряча глаза: «Бывает так, Лёша... От насильников детей иногда не принимают. Видеть в ней его черты каждый день было выше её человеческих сил». Судить её я не мог. Кто я такой, чтобы судить женщину, прошедшую через этот кошмар?

В девятнадцать батя ввёл меня в свою «высшую лигу» бизнеса. И вот тогда я увидел всю гниль его империи изнутри. Отвращение к Костылю росло с каждым днём, превращаясь в глухую, черную ненависть. Особенно когда я вскрыл реальные списки выпусков из нашего детдома за последние годы. Девчонки, с которыми я рос в одной группе, с которыми делил последний кусок сухого хлеба... они все были проданы батей как обычное мясо. Официально оформлены как «уехавшие на престижные заработки за границу», а на деле — просто расходный материал для «Цитадели» и зарубежных притонов.

Я тогда сорвался в первый раз по-крупному. Поехал в приют, ворвался в кабинет к директрисе и приставил ствол своего «Глока» к её жирному подбородку. Она выла, захлебываясь соплями, и клялась, что у неё не было выбора. «Я боюсь его до смерти, Лёша! Твой отец убьет меня, если я хоть пикну против его схем!» — визжала она. Тогда я окончательно понял: эту систему нельзя прошибить в лоб. Её нужно сожрать изнутри, захватить все рычаги управления и уничтожить её корни.

В тот же год на меня вышел Валет. Старый, тертый лис, который знал Артёма и ненавидел моего отца не меньше моего. Это вышло почти случайно, на одной из кровавых стрелок, но с тех пор мы стали тенью друг друга. Мы выстроили свою, секретную параллельную схему спасения. По документам бати товар уходил за границу клиенту, а на деле — люди Валета перехватывали груз на дальних перевалочных пунктах. Мы вытаскивали испуганных девчонок из фургонов, давали им новые документы, бабки на первое время и отправляли в другие регионы страны, подальше от влияния этого проклятого города.

По этой же схеме мы должны были вывезти и Тасю. Всё было просчитано до секунды, до метра. Перехват у старой мельницы, подставная машина, безопасный дом в лесу… Если бы не этот сучий Ян. Если бы этот мелкий, хитрожопый выродок не влез в дела отца и не решил поиграть в большого босса за моей спиной, Тася была бы уже в безопасности.

— Лёх, ты слышишь нас? — голос Серого вернул меня в холодный, пропахший кровью ангар. — Мы погнали шерстить частный сектор, как ты сказал. Поднимем всех шнырей, вывернем город наизнанку.

Я отшвырнул окурок сигареты прямо в лужу крови под ногами пацана на цепях. Она зашипела и погасла.

— Слышу. Действуйте. Если Ян запер её в какой-нибудь сырой норе и она там мерзнет или, не дай Бог, голодает… — я сделал паузу, чувствуя, как кулаки непроизвольно сжимаются до хруста суставов. — Я не просто убью его быстро. Я заставлю его жрать свои собственные кишки на моих глазах, пока он будет еще жив.

Я вспомнил, как полтора месяца назад она пырнула меня ножницами в плечо. Боль давно прошла, шрам затянулся, но след в моей душе остался — она защищала Яна. Она искренне защищала этого предателя, думая, что этот ублюдок — её единственный спаситель в этом мире. Это жгло меня сильнее любой раны.

— Таська... — прорычал я сквозь зубы, садясь в промерзшую машину. — Ты всегда была наивной и упрямой дурой, но ты — моя дура. И я вытащу тебя даже из-под земли, даже если мне придется перегрызть глотку каждому в этом городе.

Машина взревела, срываясь с места и вгрызаясь шипами в свежий снег. Город засыпало белым саваном, скрывая грехи, но под этим покровом где-то еще билось сердце, которое я обязан был найти, чего бы мне это ни стоило. Моя охота только начиналась.