Глава 22

Алексей Костылев

Больничный коридор четвертого этажа насквозь пропитался въедливой хлоркой, запахом казенного белья и дешевого пережженного кофе из автомата, окончательно выбивая из памяти мутные остатки тяжелого сна. Каждое мое движение отзывалось гулом в висках. Я толкнул дверь 405-й палаты, где воздух казался более плотным от напряжения. Димон, хмурясь, уже паковал спортивную сумку, дергая застежки-молнии, а Серый — бледный, как больничная простыня после двухнедельной комы — полулежал на высоко взбитых подушках, неподвижно уставившись в серое месиво за окном.

— Ну что, смертники? Всё еще скрипите? — я прислонился плечом к косяку, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично и не выдавал той мелкой дрожи, что колотила меня изнутри.

— Скрипим понемногу, Лёх, — Димон криво, по-разбойничьи усмехнулся, затягивая ремень на пояснице. Его движения были резкими. — Слышал утренние новости? «Цитадель» ровняют с землей экскаваторами. Следственный комитет там живого места не оставил. Вован и Стас... — он запнулся, и его лицо на миг исказилось. — Они бы порадовались, если бы дожили. Жаль, не увидят этот триумф справедливости.

При упоминании парней, оставшихся в том залитом кровью холле, в палате мгновенно стало тихо. Это была та самая тяжелая, свинцовая тишина, которая бывает только на поминках, когда любые слова кажутся мусором, оскорбляющим память. Мы стояли там — трое выживших в той мясорубке — и каждый из нас в эту секунду видел перед глазами застывшие лица тех, кто больше никогда не выйдет на связь.

Дверь за моей спиной негромко скрипнула, и в палату вошел Валет. В руках он держал увесистый пакет с фруктами и соком, но вид у него был такой, будто он не спал как минимум неделю, а вместо еды употреблял только чистую ярость. Он молча кивнул пацанам, выставил гостинцы на тумбочку, даже не взглянув на них, и резко обернулся ко мне.

— На пару слов, Лёха. Живо.

Мы отошли к заиндевевшему окну подальше от коек, но ребята в палате всё равно притихли, ловя каждый звук нашего разговора. Валет прижал меня к подоконнику, его взгляд буравил мою переносицу.

— Слушай меня внимательно, пацан, — он понизил голос до вибрирующего баса, и в его интонациях прорезался тот самый холодный, расчетливый «дядя», который когда-то учил меня вскрывать замки и не оставлять следов. — Ты должен оставить Тасю в покое. Прямо сейчас. Маркин в этом вопросе прав на все сто процентов. Ей нужна квалифицированная помощь психиатров, полная изоляция от нашего мира и время. Много времени. Не смей повторять роковых ошибок Артёма. Не превращай её жизнь в новый вольер, даже если этот вольер будет пахнуть цветами, духами и твоей фанатичной заботой.

Я почувствовал, как внутри меня, где-то под ребрами, дыбом вздыбилась шерсть. Ярость затопила сознание.

— Не лезь в это, Валет. Уйди с дороги. Я сам лучше всех знаю, что ей нужно. Я — не Артём. Я не собираюсь её ломать!

— Нет, Лёшка, ты сейчас делаешь нечто гораздо более худшее, — Валет жестко, почти грубо перебил меня, схватив за лацканы куртки. — Артём по крайней мере забирал чужую, женщину, а ты пытаешься окончательно присвоить себе сломленную, истерзанную девчонку, которая сейчас даже не соображает, кто она такая и где находится реальность. Оставь её специалистам. Уйди в тень, пока не наделал делов.

— Никуда я, сука, не уйду! — я огрызнулся, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой до хруста в костяшках. — Она — это всё, что у меня осталось живого! Весь этот мир — одна огромная, смердящая помойка, и она была единственным чистым существом в этом дерьме! Ты хочешь, чтобы я отдал её системе, которая её уже один раз пережевала и выплюнула?

— Лёх, тормози, — подал голос Димон, бросая сумку на пол и делая шаг к нам. — Давай честно. Она для тебя — просто ожившая дочка твоего кумира. Идол. Ты на неё проецируешь свои неосуществленные детские мечты об Артёме, о какой-то высшей справедливости. Это не любовь, это болезнь.

— Заткнись, Димон! Заткнись, пока я тебе челюсть не вправил! — я развернулся к нему, едва сдерживая утробный рык. — Тася — это моя жизнь! И Артём тут совершенно, слышишь, совершенно ни при чем! Я видел её глаза, когда она была еще в том проклятом приюте, задолго до всех этих тайн. Я видел её настоящую, когда она еще верила в людей!

— Подумай своей пустой головой, — внезапно прохрипел Серый со своей койки. Голос у него был слабый, надтреснутый, но слова били наотмашь, как пули со смещенным центром тяжести. — Твой родной брат её сломал. Он полтора месяца... Лёха, ты же сам видел отчеты. Он насиловал её. Методично уничтожал в ней человека. Ты уверен, что сможешь смотреть на неё как раньше? Без брезгливости? Что не будешь видеть в ней его грязные следы каждый раз, когда случайно коснешься её руки или плеча? Что не начнешь её жалеть до тошноты, а жалость для такой, как она — это яд?

— Заткнитесь все! Слышите?! — я заорал на них. — Закройте свои рты! Я люблю её больше всего на свете. Больше своей собственной жизни, больше вашей гребаной «здравой логики»! Я никогда, слышите, никогда от неё не откажусь!

Я сделал резкий шаг к Валету, сокращая дистанцию до критического минимума. Мы стояли глаза в глаза — ученик, превзошедший учителя в безумии, и судья, потерявший власть над подсудимым.

— Я не оставлю Таисию, — выцедил я сквозь зубы, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — И делай со мной, дядя, что хочешь. Хоть режь на куски, хоть топи в этой реке, хоть вешай на площади — мне плевать. Можешь сдать меня Маркину под протокол, можешь сам пустить мне пулю в затылок прямо здесь, у этого окна. Но я её не брошу. Тася — это моя семья. Моя единственная кровь. Моя судьба, понимаешь ты это своим высушенным сердцем? Я не оставлю её только потому, что жизнь ни за что, просто ради забавы её наказала. Если этот мир решил её окончательно растоптать, я встану живым щитом между ней и этим миром. Даже если этим миром, вставшим у меня на пути, будешь ты.

В палате и в коридоре воцарилась тяжелая, удушающая свинцовая тишина. Валет долго, бесконечно долго смотрел на меня, и в его взгляде я вдруг прочитал не ожидаемый гнев, а какую-то бесконечную, смертельную, усталую жалость. Словно он видел перед собой покойника.

— Ты сгоришь, Лёшка, — тихо, почти одними губами сказал он. — И её сожжешь в этом пламени своей «верности». Ты не спасаешь её. Ты просто доедаешь то, что оставил Ян.

— Значит, сгорим вместе, — ответил я, резко развернулся и вышел из палаты, не оборачиваясь на тех, кого еще вчера называл братьями.

Я вырулил с больничной парковки, выжимая газ так, что шины взвизгнули по промерзшему асфальту, выплевывая из-под себя крошку льда. Пальцы до белизны суставов впились в кожаную оплетку руля, словно я пытался задушить саму эту чертову машину. В груди горело — тупо, тяжело, как будто я глотнул жидкого свинца.

Слова пацанов в палате сидели в мозгу зазубренными осколками, проворачиваясь при каждом вдохе. «Дочка кумира», «проекция», «детские мечты»... Твою мать, как же легко этим умникам со стороны навесить ярлык и успокоиться. Им казалось, что они раскусили мою мотивацию, разложили всё по полочкам, вывели формулу моего безумия. Но они нихрена не понимали. Вообще нихрена.

Да, поначалу всё так и было, отрицать бессмысленно. Когда я впервые увидел эту мелкую, колючую девчонку в приюте, я смотрел на неё исключительно через призму Артёма. Я видел его разворот плеч, его породу, его гребаное упрямство в изгибе губ... и я ненавидел её за это. Ненавидел за то, что он сдох, оставив после себя выжженную землю, а она — живое, дышащее напоминание о его крахе — осталась гнить в этих казенных стенах. Я считал своим проклятым долгом присматривать за ней, защищать, потому что так велела совесть пацана, потерявшего ориентир. Это была дань мертвому королю.

Но время — сука, оно перемалывает любые принципы. Тася росла. Она росла пугающе быстро, меняясь на моих глазах, превращаясь из угловатого, вечно нахохленного подростка в нечто такое, от чего у меня тупо перехватывало дыхание. И я менялся вместе с ней, сам того не замечая.

В какой-то момент, приходя к ней, я поймал себя на мысли, что больше не ищу в её лице призрака Картамаза. Я видел Тасю. Красивую, дерзкую, кусучую девчонку, которая смотрела на этот мир с таким вызовом, будто вызывала его на бой. Мне хотелось либо прибить её на месте за этот язык, либо закрыть собой от всех ветров, чтобы ни одна мразь не посмела даже взглянуть в её сторону. Она притягивала моё внимание, как гребаный сверхмощный магнит, вырывая с корнем все мои установки.

Вся эта «гуманитарка», мои визиты в детский дом с коробками конфет, шмотками и гаджетами — всё это стало лишь легальным предлогом. Ширмой для руководства и для самого себя. На самом деле я притаскивался туда только ради одного: чтобы хотя бы пять минут, хотя бы издалека понаблюдать за этой семнадцатилетней оторвой. Она всегда была другой. Среди серых, забитых или, наоборот, чересчур доступных девиц, Тася сияла каким-то внутренним, диким светом. Она никогда не лебезила, не просила, не пыталась понравиться «богатому дяде». Она смотрела сквозь меня. И этим, блядь, сводила меня с ума.

Но я молчал. Глушил это дерьмо в себе всеми доступными способами: алкоголем, работой, разборками. Во-первых, разница. Ей было семнадцать, мне — двадцать три. Казалось бы, всего шесть лет, но между нами лежала огромная пропасть. Я для неё был взрослым мужиком, «авторитетом», кем-то из другого, опасного и грязного мира. На мнение города мне всегда было насрать с высокой колокольни, пусть хоть захлебнутся своими сплетнями, но мнение Таси... оно было значимым. Единственным, что вообще имело вес.

Я до чертиков боялся увидеть в её глазах насмешку или, что еще хуже, пренебрежение. Представлял, как она скажет: «Ты совсем спятил, Лёха? Нахрен ты мне сдался, старик со своими подарками? У меня тут пацаны моего возраста, у нас свои темы, а ты просто тень из прошлого моего отца».

Один такой её взгляд — и я бы просто рассыпался в труху. Поэтому я и не светился перед ней слишком часто. Держал дистанцию, занимался своими делами, прикидываясь равнодушным покровителем, который заезжает «по старой памяти». Я строил из себя бетонную стену, за которой она могла спрятаться, не зная, что эта стена сама едва держится и ходит ходуном от одного её мимолетного взгляда.

И даже сейчас, когда ей уже восемнадцать, когда мы прошли через этот ад, мне было стрёмно до дрожи в коленях. Я старше. Я всё еще «тот самый Лёха Костылев», по уши в крови и дерьме. А она... она теперь сломлена. И я больше всего на свете боялся, что когда она окончательно придет в себя и увидит меня рядом, она просто оттолкнет мою руку. Потому что я — это живое напоминание о её мучителях. Потому что я — это фамилия Костылев, которая звучит как смертный приговор.

— Сука... — я с силой ударил ладонью по рулю, так что клаксон коротко и зло огрызнулся на пустую улицу.

Я любил её. По-настоящему, до хруста в костях. И это не имело никакого, мать его, отношения к Артёму Картамазу. Это была моя личная катастрофа, мой собственный выбор, за который я был готов платить любую цену. Даже если этой ценой будет её окончательный и бесповоротный отказ.

Я припарковался у обочины в каком-то глухом дворе, не глуша мотор. В салоне было душно от моих собственных мыслей, но выходить в ледяную пустоту ночи не хотелось — там было еще холоднее, чем у меня в душе.

Если бы не эта проклятая фамилия, если бы не наследие отца и не вся та грязь, в которой я варился с детства, всё могло быть по-человечески. Я бы ухаживал за ней, как нормальный парень. Цветы, дурацкие свидания в кино на задних рядах, прогулки до рассвета по набережной. Я бы добивался её расположения, злился бы на её отказы, подкупал бы её какой-нибудь милой фигней... а потом мы бы съехались, поженились. Обычная, скучная, счастливая жизнь обычных людей. Но в моем мире такие планы — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Здесь либо ты жрешь, либо тебя.

Дела отца, торговля девчонками, бесконечный поток наркоты — всё это заставило меня надеть маску. Стать своего рода «шутом» на публике, циничным и беспринципным ублюдком, которому плевать на мораль. И как же, сука, больно от того, что даже Валет, мой близкий друг, дядя видит во мне лишь тень Артёма. Да не похож я на него! Я никогда не хотел быть хищником, забирающим то, что нравится, силой. Я хотел быть её щитом, её единственным безопасным местом в этом ебаном мире.

В тот день в «Цитадели», когда Инга с той своей мерзкой, торжествующей ухмылкой показала мне комнату, где Тасю должны были «обкатывать» перед продажей, у меня внутри всё не просто заледенело — оно сдохло. Я сидел на той кровати, чувствуя запах антисептика и дешевых духов, и лихорадочно соображал: как? Как вытащить её из этой мясорубки и не спалиться самому? Если бы я был как Картамаз, я бы просто взял её, по праву сильного. Но я хотел любви. Я хотел, чтобы она сама, по своей воле, когда-нибудь захотела меня коснуться.

И тогда в голову пришла идея — опасная, безумная, граничащая с настоящим садизмом, но единственно возможная в тех обстоятельствах. Я весь день изучал эту гребаную комнату. Проверял углы обзора камер, высчитывал мертвые зоны, до секунды репетировал, как закрыть обзор своей спиной, чтобы на записи всё выглядело как жесткий, животный секс.

План едва не рухнул на Хеллоуин. Когда я зашел в комнату и увидел Тасю — скованную, беззащитную, с этим ужасом в глазах — и Яна, который уже с похотливой рожей стягивал с себя шмотки... У меня сорвало чеку. Я не помнил, как бил его, как вколачивал его лицо в пол, как хрустели его кости под моими кулаками. Был туман. Яростный, кровавый, первобытный туман.

Когда я остался с ней один, она лежала в полузабытьи, накачанная какой-то дрянью, со следами этого ублюдка на шее. Моя Тася. Моя девочка, помеченная этим выродком. Я сорвался — оставлял свои засосы поверх его следов, буквально выжигая их, перекрывая своей меткой, клеймил её своей принадлежностью. Она была моей тогда, остается моей сейчас и будет моей всегда, даже если пока сама об этом не догадывается.

А дальше... дальше я включил великого актера. Камера, висевшая под потолком, фиксировала только мою спину. Я снял кофту, бросил её на пол, начал возиться с ремнем джинс — со стороны чистый, грубый трах. А на деле я вытащил из кармана заранее приготовленный шприц с Мильгаммой. Болючий, сука, витамин, сущий ад при введении, особенно в такие места.

Я замялся, имитируя подготовку, якобы надевая презерватив, а сам... сам, срываясь от ужаса, что могу навредить, аккуратно сделал укол в половые губы. Я молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы не занести заразу, чтобы не было нагноения. Это было жестоко, я знаю. Укол вызвал резкую боль, мгновенный отек, лопнувшие сосуды. Она не смогла бы нормально ходить несколько дней, она выглядела бы «использованной» и максимально травмированной. Я превратил её в «испорченный товар», чтобы её не тронули другие.

Потом была просто имитация движений на камеру. Мощные толчки в пустоту, рычание, хрипы, а в финале — капли крови из другого шприца, спрятанного в ладони. Я размазал её по простыням и по её бедрам. Всё. Спектакль окончен. На записи — жесткое изнасилование от «достойного сына Костыля», а на деле — спасенная жизнь и честь ценой жуткой боли от одного гребаного укола.

Уходя, я оставил деньги и ту записку. Я смотрел на неё, маленькую, измученную, похожую на подбитую птицу, и давал себе клятву: когда-нибудь, даже если на это уйдет вся жизнь, я вымолю у неё прощение за это унижение. Даже если она никогда не узнает правды, я буду искупать это перед ней каждый божий день.

Я с силой сжал руль, до боли вглядываясь в лобовое стекло, за которым хлопья мокрого снега разбивались о герметичную броню машины. Память, сука такая, услужливо подкидывала картинки того ебаного спектакля, который я разыграл перед отцом. Каждый кадр стоял перед глазами, как замедленная съемка автокатастрофы.

И ведь всё, блядь, сработало. Идеально, до тошноты. Старик, просматривая запись в своём душном кабинете, пропахшем дорогим табаком и коньяком, довольно скалился. Он похлопывал меня по плечу, его ладонь казалась мне тогда раскаленным железом. «Молодец, Лёха, — хрипел он, — как следует отодрал дочку этого выскочки. Породу показал. Наш метод». Инга, эта крашеная сука, вообще чуть не кончала от восторга, ликуя и упиваясь унижением девчонки. Она ненавидела Тасю просто за то, что та была моложе, чище и не имела этой наносной шлюховатой гнили. А сама Тася… Тася поверила в это шоу на все сто процентов. И это было моим личным адом.

Я окончательно осознал это на следующий день в приюте. Увидел её походку — тяжелую, изломанную, осторожную, будто каждый шаг причинял ей физическую боль. Увидел эту мертвенную бледность и такую пустоту в глазах, от которой хотелось выть в голос и разносить всё вокруг в щепки. Мне до безумия хотелось схватить её, прижать к себе, заорать на весь этот гребаный мир, что всё это ложь! Что я её пальцем не тронул, что я оберегал её, как святыню!

А в реальности? В реальности мне пришлось продолжать играть роль законченного подонка. Пришлось запугивать её, шипеть на ухо мерзкие угрозы, чтобы она, не дай бог, не вздумала жаловаться. Я ведь знал свою девочку: она не из тех, кто молча глотает обиды. Она — кремень. Я трясся за её шкуру, понимая: если она откроет рот и пойдет против Костылевых официально, отец её просто сотрет в порошок, не моргнув и глазом.

Так и вышло. Эта упрямая колючка меня не послушала. Ни капли страха, только чистая ярость — она рванула в полицию. Я следил за ней тенью, бампер в бампер, и вовремя заметил, что за моей тачкой хвостом идет водила отца. Старик мне не верил, сука, проверял. Опять пришлось импровизировать, разыгрывать сцену для невидимых зрителей. Звонок пацанам, короткий, злой инструктаж, встреча у опушки леса… Всё как в ебаном дешевом боевике: «охота» на девчонку, крики, перекидывание её из рук в руки в кругу пацанов, пока лишние глаза наконец не скрылись за поворотом дороги.

А потом я увез её к себе. Хотелось просто запереть все двери, укрыть её самым теплым одеялом, согреть и вытереть эти злые, горькие слезы. Но Тася не была бы Тасей, если бы не начала кусаться в ответ даже на самом краю пропасти. Дерзкая, колючая, абсолютно несломленная. Чтобы окончательно сбить с неё спесь и доиграть роль «хозяина ситуации», я ляпнул про «отработку» и минет. Сказал, конечно, не всерьез — я знал, что она скорее мне сонную артерию перегрызет, чем согласится на такое. Хотелось просто вызвать в ней хоть какую-то искру жизни, заставить её снова злиться, ненавидеть меня, но только не смотреть в эту пугающую пустоту.

И эта мелкая зараза снова меня переиграла. Встала на колени, глядя прямо в душу, расстегнула мои брюки, стянула белье и выдала: «На троечку». Троечка, блядь! Я ведь умом понимал, что там далеко не три, и даже не пять по пятибалльной шкале — меня несло от одного её присутствия, но зацепило же! Задело мужское эго так, что в голове помутилось. Хотелось тут же доказать обратное, вжать её в кровать и показать всё, на что я реально способен… Но было не время. С трудом сдерживая стояк и бешенство, я заставил её — и, прежде всего, себя — лечь спать.

План казался идеальным, выверенным до миллиметра. Я сам влез в самые грязные дела по продаже «товара», лично составлял маршруты, перетирал с клиентами. Всё ради одного: чтобы под видом отправки покупателю вывезти девчонок к Валету в безопасную зону, а потом и самому свалить из этой гнилой системы к чертовой матери. Тася должна была пойти по этому же маршруту. Под моим негласным контролем, в безопасности.

Но всё пошло по пизде в ту секунду, когда вмешался Ян. Мой гребаный «брат». И теперь я жру себя поедом, буквально разрываю на части. Хотел спасти, хотел как лучше, выстраивал эти многоходовочки, а в итоге из-за моих «игр» в благородного рыцаря она полтора месяца гнила в сырой комнате и терпела бесконечное насилие от этого ублюдка. Тяжелая ладонь в очередной раз со всего маха врезалась в руль.

— Дурак ты, Костылев. Конченый дебил, — прохрипел я сам себе в пустоту салона.

Может, и правда нужно было тогда, в той комнате в «Цитадели», просто переспать с ней? По-настоящему. Без этих ебаных уколов витаминов, без имитаций и шприцов с чужой кровью. Если бы я тогда сделал её своей — жестко, официально для всех — этот выродок Ян, может, и не сунулся бы на чужую территорию. А теперь… теперь у меня на руках сломленная девочка, которая вздрагивает от шороха собственной тени, и брат, которого я готов лично проводить в самый глубокий круг ада.

Я выдохнул густой сигаретный дым в приоткрытое окно, наблюдая, как он моментально растворяется в морозном воздухе. Идиоты. Как у пацанов вообще язык повернулся спросить, не станет ли она мне противна после всего?

Разве это её вина, что мир вокруг нас — сплошная выгребная яма? Разве шрамы на её тонком теле или то, что с ней творил этот подонок, делают её грязной? Нихрена подобного. Для меня она осталась той самой Тасей, моей колючкой, только теперь её внутренний свет завалило тяжелыми обломками, которые мне предстоит разгребать голыми руками, чего бы мне это ни стоило. Я не собирался сдаваться. Я покажу ей, что она ценна сама по себе. Не как «дочь легендарного Картамаза», не как трофей в войне кровавых семей, а как Таисия. Девчонка, которая кусала меня словами и смотрела с вызовом, даже когда ей было до смерти страшно. Которую я люблю до хруста в ребрах.

Я обязательно верну её к жизни. За каждый гребаный день, который она провела в том аду, я создам для неё тысячу дней, где она будет чувствовать себя в абсолютной безопасности. Я выжгу из её памяти эту комнату, этот удушливый запах Яна и ебаный звон цепей.

Но вот что делать с самим Яном?

Внутри меня всё выло от первобытной жажды крови. Я был готов лично, медленно снимать с него шкуру, сантиметр за сантиметром, пока он не захлебнется в собственных воплях. Но Маркин... этот правильный мент не позволит мне стать палачом. Убить его сейчас — значит самому сесть в соседнюю камеру на пожизненное и оставить Тасю одну, без защиты. Тюрьма? Для такого выродка, как Ян, это слишком просто. В тюрьме есть свои законы, там можно выжить, можно приспособиться, подкупить охрану. Нет, для него нужен другой круг ада.

Психушка. Закрытое спецотделение для особо буйных, для тех, кто окончательно потерял человеческий облик. Пусть поварится в этом кошмаре среди тех, чьи крики не стихают ни на минуту. Пусть его разум, и так давший трещину, окончательно рассыплется в прах под присмотром санитаров, которым глубоко насрать на его фамилию и деньги. Это будет его персональная клетка без окон и дверей, из которой нет выхода.

Маркин сейчас разруливает вопросы по нашему с Валетом освобождению. Грозится, что за штурм и помощь следствию нам скостят все грехи и выпишут «чистый лист». Я ему благодарен, правда. Он мужик правильный, хоть мы и на разных берегах всю жизнь. Но в одном я с ним не согласен категорически.

Я сначала сам верну Тасю к жизни. Сначала я увижу в её глазах хотя бы искру прежней силы, а уже потом позволю ей встретиться с Лерой. Эта встреча должна стать исцелением, финальным аккордом, а не новым шоком для обеих. Скоро Новый год, время семейных посиделок и гребаных надежд на чудо. Пусть Маркин едет домой к своей идеальной жизни, к жене и сыну. Ему там самое место, он заслужил.

А я останусь здесь. Мой единственный праздник — это её ровное, спокойное дыхание в палате. Мой лучший подарок — это тишина и покой, которые я ей обеспечу. Я обязан сам решить проблему с Тасей. Сам вытащить её из тьмы, в которую она угодила по моей, сука, вине.

Я выбросил окурок в снег и завел мотор. Пора возвращаться. Меня ждет моя судьба, и я больше не позволю ни одной тени упасть на её лицо.