Глава 23

Таисия Картамазова

Тьма больше не была черной. Она стала багровой, вязкой, как застоявшаяся речная вода, и насквозь пропиталась тяжелым запахом железа. Каждый раз, когда я отчаянно пыталась вынырнуть на поверхность, чтобы сделать глоток кислорода, реальность била меня наотмашь холодным кастетом. Я окончательно потеряла границу, где заканчивался лихорадочный сон и начиналась явь.

Мне чудилось, что я всё еще там, в той стерильно-холодной ванной, где белая плитка медленно, сегмент за сегментом, окрашивается в густой красный цвет, а надломленный, чужой голос Яна шепчет «Всё...».

— Нет! Не надо! Ян, убери нож! Пожалуйста, не трогай его! — мой собственный крик казался мне чужим, надтреснутым эхом, доносящимся со дна глубокого заброшенного колодца.

Я металась по простыням, чувствуя, как свежие бинты на боку мгновенно намокают от ледяного пота, а каждое мимолетное движение отзывается острой, электрической вспышкой боли в разрезанной плоти. Вспышки ламп дневного света резали глаза, как бритвы. Белые фигуры... они были повсюду, безмолвные и пугающие. Я не видела их лиц — только медицинские маски и холодные, профессионально-пустые глаза.

— Таисия, успокойтесь! Вы в безопасности, вы в больнице! — голос врача гремел над самым ухом, перекрывая шум крови в висках. — Сестра, фиксируйте её за плечи! Она сейчас швы вырвет, держите крепче!

— Уйдите! Не смейте меня трогать! — я забилась в конвульсиях, пытаясь оттолкнуть их сильные, пахнущие латексом руки. — Грязные... вы все грязные! Где цепь?! Куда вы дели мою цепь?!

— Господи, да откуда в ней столько силы, — причитала медсестра, наваливаясь на мои плечи всем весом. — Девочка, маленькая, мы же спасаем тебя! Леночка, готовь реланиум, немедленно! Двойную дозу!

— Пустите! Лёха, помоги мне! — я сорвала голос до хрипа, захлебываясь солеными рыданиями. — Он убьет меня! Он режет... он режет нас обоих, чтобы мы не достались тебе!

Острый укол в плечо. Холодная, маслянистая жидкость, стремительно разливающаяся по венам. Мир вокруг начал медленно плавиться, как восковая фигура под паяльником. Краски тускнели, яростные крики врачей превращались в невнятный, успокаивающий гул. Я проваливалась назад, в ту самую вязкую, серую пустоту, где больше не было физической боли. Но даже там, на самой границе окончательного забвения, я замирала в ожидании, что сейчас снова услышу этот проклятый звон стали по кафелю.

И тут сквозь вату забытья пришел Звук.

Он не был резким или агрессивным. Он был низким, вибрирующим и таким до боли, до крика знакомым, что моё измученное сердце на мгновение замерло, а затем забилось в ином, глубоком и спокойном ритме.

— Тш-ш-ш... Тише, моя Тася. Тише, маленькая колючка. Я здесь. Я рядом.

Я чувствовала, как край кровати слегка прогибается под чьим-то весом. Совсем рядом. Тепло. Не то удушливое, больное и липкое тепло Яна, от которого хотелось содрать с себя кожу вместе с мясом, а другое — надежное, пахнущее морозным декабрьским ветром и терпким, дорогим табаком. Это тепло окутывало меня, как невидимый силовой щит.

— Моя девочка... Упрямая моя, — хриплый шепот коснулся моего виска, и я ощутила осторожное, почти невесомое прикосновение шершавой, мозолистой ладони к своим пальцам. — Никто тебя больше пальцем не тронет. Слышишь? Я выжег этот лес дотла, я разнес этот дом по кирпичу. Ты в безопасности. Под моей защитой.

Я отчаянно хотела открыть глаза, хотела закричать: «Лёха, это правда ты? Ты всё-таки нашел меня в этой мгле?», но веки были словно налиты расплавленным свинцом. Разум спал, скованный химическими цепями лекарств, но душа... душа тянулась к этому голосу, как первый росток тянется к весеннему солнцу сквозь мерзлую землю.

— Всё будет хорошо, слышишь? — его горячее дыхание обжигало щеку. — Мы выкарабкаемся. Ты только дыши. Просто дыши ради меня, Тася. Я люблю тебя. Больше своей никчемной жизни люблю. Ты только не уходи обратно в темноту, возвращайся ко мне...

Его слова были как чистый кислород, поданный в задымленную комнату. От них хотелось заново наполнить легкие, хотелось стиснуть зубы и бороться. Я чувствовала, как он осторожно ложится рядом, поверх одеяла, притягивая моё хрупкое, вздрагивающее тело к своему сильному плечу. Он не сжимал меня, не требовал ничего — он просто транслировал свою силу, делясь ею со мной. В этом полузабытьи я прижималась к нему, и кошмары отступали. Ян с его безумным ножом исчезал, кровь на полу смывалась этим нежным, надтреснутым шепотом.

Но когда действие препаратов ослабевало и я окончательно приходила в сознание, палата встречала меня стерильной, равнодушной тишиной и едким запахом антисептиков.

Я открывала глаза, лихорадочно озираясь по сторонам в поисках его тени. Пусто. Только капельница мерно, по секундам, отсчитывает остатки моей жизни, да за окном кружится холодный, колючий снег. Никакого Лёхи. Никакого спасительного тепла.

— Привиделась... — шептала я пересохшими губами, кусая их до крови, чтобы снова не сорваться в рыдания. — Снова галлюцинация. Мой поврежденный мозг просто играет со мной в милосердие, выдумывая защитника.

Начало января выдалось ослепительно белым и морозным. Солнце, отражаясь от сугробов, било в окна палаты, заставляя щуриться. Мороз рисовал на стеклах причудливые узоры, пытаясь скрыть от меня серый, равнодушный город, которому не было дела до моей трагедии. Физическая боль почти ушла, сменившись тупой, изматывающей слабостью в мышцах. Врачи больше не казались мне выходцами из преисподней, а мягкий, бархатистый голос психотерапевта понемногу возвращал мне способность говорить связно, не заходясь в хриплом кашле.

Но внутри всё равно зияла пустота. Огромная, гулкая дыра на месте выжженного сердца. Скоро выписка. Врачи довольно переглядываются, изучая мои идеальные анализы, а я... я в тихом ужасе. Куда мне идти? В приют, который был уничтожен? На улицу, где каждый перекресток пахнет «Цитаделью»? У меня не было дома, не было семьи, не было будущего. Я чувствовала себя обломком великого кораблекрушения, который случайно выбросило на чужой берег.

Я устало вздохнула, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу, когда дверь палаты тихо, почти вкрадчиво скрипнула. Я ждала медсестру с обедом или обходом, но в проеме появился он.

Лёха.

Я замерла, боясь даже вздохнуть, чтобы видение не рассыпалось прахом. Сердце испуганно екнуло, в памяти мгновенно, ярким кадром, вспыхнул тот серый день у гаражей, безумный блеск портняжных ножниц в моих руках и его мгновенно побледневшее лицо. Я видела его в последний раз, когда сама, в приступе ложной верности Яну, всадила сталь в его плечо.

Он стоял у самого порога — высокий, в темной кожаной куртке, пахнущий уличным холодом и тем самым парфюмом из моих «галлюцинаций». Я лихорадочно искала в его глазах то, чего боялась больше всего на свете: брезгливость к «испорченному товару», к «Ветоши», или ту самую удушающую, унизительную жалость. Но в его взгляде не было ничего из этого. Только странное, почти каменное спокойствие человека, который видел ад своими глазами и просто устал удивляться его формам.

— Привет, кошка, — негромко произнес он, проходя вглубь палаты и усаживаясь на стул, словно мы расстались только вчера. — Вижу, ты уже не пытаешься убить взглядом каждого, кто входит без стука. Это прогресс.

— Зачем ты здесь, Лёш? — мой голос прозвучал предательски хрипло. Я инстинктивно натянула одеяло до самого подбородка, прячась в его складках, как в броне. — Пришел дождаться финала? Посмеяться над тем, во что превратилась дочь Картамаза? Или доделать то, что начал твой брат?

Лёха на мгновение прикрыл глаза, и я увидела, как на его волевых скулах остро заходили желваки. Но голос его остался ровным, почти гипнотическим.

— Нам нужно поговорить, Тася. По-настоящему. Без криков, без лишних зрителей из полиции. Ты должна знать правду. Всю правду, до последнего проклятого слова.

Это был долгий, бесконечный разговор, длившийся до самых сумерек. Голос Лёхи мерно звучал в тишине палаты, медленно переворачивая мой мир с ног на голову, сжигая старые убеждения и строя на их месте новые, пугающие конструкции. Он рассказывал о своей «старой гвардии», о Валете, о том, как они годами, рискуя всем, вытаскивали таких же девчонок, как я, из фургонов его отца.

— Та ночь в «Цитадели»... — он замолчал, глядя на свои сбитые в кровь костяшки рук. — Это был гребаный спектакль, Тась. Единственный способ сделать тебя «браком», «испорченным активом» в глазах старика и Инги. Я хотел, чтобы они потеряли к тебе всякий интерес. Я имитировал всё. Кровь в шприце, быстрый укол витаминов, чтобы вызвать местный отек и резкую боль... Я хотел, чтобы ты выглядела изнасилованной для них, но осталась нетронутой.

Я слушала его, и мне казалось, что стены палаты начинают медленно вращаться. Та жуткая, позорная ночь, тот мнимый позор, который я несла в себе как смертельную, гноящуюся рану... Это была ложь? Великая, спасительная, бесконечно жестокая ложь?

— Ты... ты сделал мне больно специально? — прошептала я, вспоминая тот обжигающий огонь внутри и свой ужас.

— Да. Потому что ты должна была верить. И они должны были поверить. Я готовил твой тайный вывоз к Валету, но Ян... — он сжал кулаки так, что затрещали суставы, и в глазах его мелькнула тьма. — Он всё испортил. Твой «друг» украл тебя раньше, чем я успел довести план до финала. Я искал тебя полтора месяца, Тася. Каждую подворотню, каждый причал, каждую заброшенную дачу в области. Я землю носом рыл, пока не нашел тот дом Инги.

Я молчала, судорожно переваривая эту сокрушительную лавину информации. Всё, что я считала абсолютной истиной — его предательство, его насилие, его равнодушие — оказалось извращенным, кровавым щитом, который он держал над моей головой всё это время.

— Прости меня, — вдруг очень тихо сказала я, глядя на его плечо, скрытое плотной кожей куртки. — За те ножницы. Я правда думала, что ты пришел... закончить дело. Я защищала его, думая, что он — единственный, кому я нужна, а он...

— Забудь, — Лёха отмахнулся, и на его суровых губах впервые промелькнула тень настоящей, горькой и усталой улыбки. — Ты защищала того, кого считала своим человеком. В этом вся ты. А шрам... пусть остается. Будет вечным напоминанием мне о том, что ты — настоящая дочь Артёма Картамаза. Такая же колючая, опасная и преданная до конца.

В палате снова стало тихо, но теперь эта тишина больше не давила на легкие. Она была иной. Словно мы оба только что сбросили с плеч неподъемные мешки, набитые камнями нашего общего прошлого.

— И что теперь, Лех? — спросила я, прямо глядя в его глаза. — Куда мне идти, когда за мной закроются эти двери?

Лёха медленно встал, подошел к окну и долго смотрел на заснеженный, засыпающий двор больницы.

— Выход есть всегда, кошка. Главное — решить для себя: готова ли ты оставить это пепелище за порогом и шагнуть вперед. Но одно я знаю точно: с этой минуты ты больше никогда, слышишь, никогда не будешь одна.

С момента нашего долгого, выворачивающего душу наизнанку разговора в стерильной тишине палаты прошло двое суток. Мой психотерапевт, Ирина Сергеевна, после внепланового осмотра и тщательного изучения последних анализов, наконец, дала добро на выписку. Мы достигли компромисса: я продолжу сеансы, но исключительно в онлайн-формате. Мысль о том, чтобы снова добровольно переступить порог любого казенного учреждения, вызывала у меня приступ удушья.

В день выписки Лёха приехал за мной рано утром. Я ждала его, неподвижно сидя на идеально заправленной кровати, сжимая в руках крошечную сумку. В ней уместились немногие вещи, купленные им через службу доставки. Мои старые, пропитанные страхом и грязью джинсы и растянутое худи, в которых я когда-то бежала из приюта навстречу «свободе», исчезли навсегда — Лёха лично распорядился их утилизировать. На мне была новая, неприлично мягкая одежда из качественного трикотажа, но даже она казалась мне чужой, колючей и неестественной, словно театральный костюм.

Мы вышли из госпиталя под слепящие, безжалостные лучи январского солнца. Снег искрился так ярко, что резало глаза. Машина Лёхи замерла прямо у крыльца, работая на холостых оборотах. Я молча скользнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как сердце в груди снова начинает отстукивать свой рваный, тревожный ритм. Мы ехали долго, петляя по заснеженным артериям города, но это был не тот старый, до боли знакомый мне район. Мы въехали в совершенно новый квартал в самом центре — царство стекла, бетона и панорамных видов. Закрытая территория, вежливая охрана у шлагбаума, камеры на каждом столбе.

— Что случилось со старым домом, Лёха? — наконец не выдержала я, глядя, как тяжелый Mercedes плавно ныряет в чрево подземного паркинга.

— Продал, — коротко бросил он, не отрывая сосредоточенного взгляда от разметки. — Не место там... для новой жизни. Слишком много призраков в углах попряталось. Купил квартиру здесь. Всё новое, с нуля. Ни одна живая душа, кроме Валета, не знает этот адрес.

Он заглушил мотор, и в салоне повисла плотная тишина. Лёха повернулся ко мне, одарив своим тяжелым, пронзительным, но теперь каким-то странно-заботливым взглядом, от которого по коже пробежала волна тепла.

— Пойдем, кошка. Пора домой. В настоящий дом.

Я покорно вышла, чувствуя себя тенью за его широкой спиной. Скоростной лифт почти бесшумно поднял нас на один из последних этажей. Квартира оказалась огромной, залитой светом и пугающе безупречной. В ней пахло дорогим деревом, свежей краской и чем-то неуловимо нежным — кажется, он специально зажег ароматические свечи перед моим приездом. Светлый паркет, панорамные окна во всю стену, за которыми расстилался город, начинающий зажигаться вечерними огнями... Здесь не было ни единого напоминания о той прежней, зловещей жизни.

— Твоя комната, — Лёха толкнул тяжелую дверь в конце длинного коридора.

Я замерла на пороге, боясь разрушить эту картинку. Спальня была окутана мягким, теплым сиянием скрытой подсветки. Она была безупречно чистой, уютной и какой-то пронзительно девичьей, чего у меня не было никогда в жизни. Светло-бежевые стены, пушистый ковер, в котором тонули ступни, огромная кровать с облаком серых подушек. В углу — живое дерево бонсай в кадке, на тумбочках — лампы с мягким абажуром. Низкий столик с сухоцветами и даже небольшой электрокамин, в котором плясало искусственное пламя. Это было спасение. Но я стояла и не решалась войти, чувствуя, как в горле вскипает немая, удушающая паника от осознания того, что я этого не заслуживаю.

— А твоя? Где будешь ты? — прошептала я, оборачиваясь к нему.

Он молча открыл соседнюю дверь. Его комната была абсолютным антиподом моей. Мрачная, брутальная, в темных тонах голого бетона и матового металла. Лампы Эдисона на длинных проводах, низкая кровать на деревянном подиуме с холодной подсветкой. Над изголовьем — огромное темное полотно с изображением ночного леса. Опасная, хищная комната. Идеальное логово зверя, который научился прятать свои клыки.

— Иди, Тась. Прими горячий душ, выдохни, — Лёха небрежно бросил связку ключей на комод. — Я заказал ужин из ресторана, привезут через час. Ванная полностью в твоем распоряжении.

Ванная комната оказалась оазисом из травертина и стекла. Я заперла дверь на все существующие засовы, содрала с себя новую одежду и шагнула под обжигающие струи воды. Я мылась долго, исступленно, терла кожу жесткой мочалкой до тех пор, пока она не стала пунцово-красной. Мне хотелось содрать этот слой кожи, смыть само воспоминание о прикосновениях Яна. Я видела в зеркале свои ключицы, свои бедра и чувствовала... тотальное осквернение. Ян растоптал моё тело, а Лёха... Лёха видел меня в той ванной. Сломленную, использованную, грязную. И от этого понимания мне было до судорог стыдно. Я считала себя «бракованным товаром», который он почему-то решил оставить себе.

Когда я, кутаясь в огромный пушистый халат, вышла в гостиную, Лёха уже ждал. Он сидел в глубоком кресле, на журнальном столике были расставлены коробки с пиццей и пастой. В камине трещал огонь. Было невыносимо неловко. Я не знала, куда деть руки, как сесть, чтобы не казаться жалкой.

Лёха, видимо, считал моё состояние мгновенно. Он не стал лезть с объятиями или дежурным утешением, хотя я видела, как напряжены его плечи. Он просто лениво, словно мы прожили здесь вместе десять лет, потянулся за пультом.

— Ну что, кошка, выбор у нас сегодня стратегический, — его голос звучал буднично, почти скучающе, мастерски сбивая градус трагедии. — Рекомендую посмотреть фильм «Царь Скорпионов» — там много пафоса и мышц, или... — он мельком взглянул на меня, и на его губах промелькнула тень той самой наглой насмешки. — Или мы можем посмотреть моё любимое аниме.

Я молчала, ошарашенная этой обыденностью. Разве он не должен был начать серьезный разговор? Почему в его глазах только спокойствие? Это заставляло меня теряться, но мозг, привыкший ждать удара, внезапно расслабился.

— Пицца стынет, Тася, — Лёха небрежно подтолкнул коробку в мою сторону. — Если мы сейчас же не начнем её уничтожать, она превратится в холодный картон, и я не смогу заставить тебя съесть ни кусочка. А мне нужны силы, чтобы терпеть твоё молчание. Выбирай: Скала Дуэйн Джонсон или «Наруто». И не молчи, ради всего святого, это утомляет больше, чем пуля в плече.

Он не давал мне утонуть в моем болоте из омерзения к себе. Он шутил, цинично издевался над сюжетами, заставлял меня делать эти нелепые выборы, и в этом его наглом спокойствии была моя единственная надежная защита.

— Давай... «Наруто», — тихо ответила я, впервые за вечер присаживаясь на край дивана.

Лёха хмыкнул, нажимая на «play».

— Правильный выбор, кошка. У этого блондина можно многому научиться.

Он протянул мне кусок пиццы, и я, помедлив, взяла его. В этот вечер, под голос японских сейю и шум камина, я впервые за два месяца почувствовала, что, возможно, я действительно дома.

Первая ночь в новой квартире, несмотря на всю её стерильную роскошь и запах свежего дерева, не принесла долгожданного покоя. Напротив, тьма за огромными панорамными окнами казалась живой, она медленно шевелилась в углах, принимая очертания тесной каюты «Альбатроса» и того проклятого, пахнущего гарью дома в пригороде. Стоило мне на мгновение сомкнуть веки, как сознание услужливо подкидывало бледное, искаженное безумием лицо Яна и ледяной, предсмертный блеск стали у самого моего горла.

— Нет! Уйди! Не трогай меня! — мой собственный крик разорвал вакуумную тишину спальни, ударившись о светлые стены.

Я резко села на кровати, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Пальцы судорожно, до белизны в суставах, сжимали край невесомого одеяла. Сердце колотилось где-то в гортани, в ушах стоял тяжелый гул, а перед закрытыми глазами всё еще плясали рваные багровые пятна.

Дверь распахнулась почти мгновенно, словно он стоял за ней на часах. Лёха влетел в комнату, даже не успев набросить футболку — в одних свободных домашних штанах, взъерошенный, с диким, по-настоящему напуганным взглядом.

— Тася! Что?! Кто здесь?! — он в два широких шага преодолел расстояние до кровати, тяжело опускаясь на край и накрывая мои плечи своими ладонями.

Я вцепилась в его предплечья, едва не сдирая кожу ногтями, ища хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. Меня била крупная, неуправляемая дрожь, от которой клацали зубы.

— Он здесь... Он стоит за дверью... С тем самым ножом... — шептала я, давясь сухими слезами и инстинктивно пряча лицо у него на груди, впитывая его живое тепло.

— Тш-ш-ш, кошка, тише. Посмотри на меня. Никого здесь нет. Я здесь, слышишь? — Лёха прижал меня к себе с такой силой, что я почувствовала вибрацию его голоса в своих костях. Его ладонь, тяжелая и успокаивающая, легла на мой затылок, пригибая голову к его плечу. — Я лично проверил все три электронных замка. Ни одна мразь в этом городе не войдет сюда без моего ведома. Дыши. Просто начни дышать со мной в такт. Раз... два...

Его голос, низкий, вибрирующий и абсолютно уверенный, постепенно вытеснял из моей головы липкий, парализующий ужас. Я чувствовала жар его кожи, мерный, мощный стук сердца и тот самый запах морозного воздуха и горького табака, который теперь ассоциировался у меня со спасением. Это было реально. Это было ощутимо. Это было надежно.

— Не уходи... — выдохнула я, когда он попытался осторожно отстраниться, чтобы заглянуть мне в лицо и проверить зрачки. — Пожалуйста, Лёша. Не оставляй меня одну в этой проклятой темноте. Я не вынесу еще один час наедине с собой.

Он замер на секунду, вглядываясь в мои глаза, полные первобытного отчаяния и мольбы. В его взгляде промелькнуло что-то сложное — смесь нежности и какой-то глубокой, затаенной боли.

— Не уйду. Спи, маленькая. Я буду рядом.

Лёха аккуратно уложил меня обратно на подушки и, поколебавшись мгновение, сам лег сверху на одеяло, властно и надежно притянув меня к своему боку. Его рука по-хозяйски обхватила мою талию, прижимая моей спиной к своей широкой груди. В этом кольце его рук, в этом тяжелом, спокойном тепле я впервые за долгое время почувствовала, как натянутые до звона мышцы перестают болеть. Я заснула под его тихий, монотонный шепот, баюкаемая ритмом его ровного дыхания.

Так потянулись дни и ночи в нашем стеклянном коконе. Днем я сгорала от мучительного стыда и социальной неуклюжести. Мне было тошно от собственной беспомощности, от того, что Лёха — этот опасный, жесткий мужчина, держащий в страхе половину города — возится со мной, как с хрупкой фарфоровой куклой: заказывает еду, следит за графиком приема витаминов, заставляет выходить на балкон дышать воздухом. Я видела его «черную», аскетичную спальню и понимала, насколько я не вписываюсь в его суровую жизнь со своими истериками и ночными криками.

Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, как я превращалась в испуганного, сломленного ребенка. Я физически не могла уснуть, пока не чувствовала его тяжелого присутствия рядом. Его запах, его голос, его рука на моем теле стали моим единственным антидотом от наступающего безумия.

Сегодняшнее утро ворвалось в комнату особенно бесцеремонно и ярко. Золотистые лучи холодного зимнего солнца пробились сквозь узкую щель в плотных шторах, рассыпая искры на светлом ворсе ковра. Я медленно просыпалась, ощущая приятную, умиротворяющую тяжесть его руки на своем животе. Но стоило мне чуть шевельнуться, как я замерла, задержав дыхание и боясь даже моргнуть.

Сквозь тонкую шелковую ткань пижамы я отчетливо, до мельчайшего нюанса почувствовала нечто твердое, горячее и пульсирующее, что плотно упиралось мне прямо в ягодицы.

Я тяжело сглотнула, мгновенно осознав мужскую природу этого давления. И, вопреки здравому смыслу, вопреки всему пережитому в аду, вопреки моему убеждению, что я — лишь мешок с костями, я... не испугалась. Напротив. Моё тело, которое я долгое время считала окончательно мертвым, оскверненным и непригодным для чувств, вдруг отозвалось томительным, обжигающим теплом в самом низу живота. Это было странно, пугающе и почти греховно — чувствовать прилив жизни там, где раньше царил только ледяной холод и отвращение.

Лёха зашевелился за моей спиной, чувствуя моё пробуждение. Его дыхание, горячее и влажное после сна, коснулось чувствительной мочки моего уха, вызывая рой мурашек.

— Доброе утро, кошка, — прохрипел он спросонья, и в этом низком голосе я услышала подавляемую страсть, о которой он никогда не говорил вслух.

Он медленно, словно нехотя, убрал руку и резко встал с кровати, потягиваясь до хруста в суставах и отворачиваясь к окну. Я почувствовала одновременно и дикое, спасительное облегчение от того, что этот интимный момент прерван, и жгучее, почти физически болезненное разочарование.

В голове тут же, как черные мухи, зароились деструктивные мысли: он просто встал. Он поспешил отстраниться. Он не захотел меня, даже когда его тело выдало реакцию. Наверное, он чувствует то же самое бесконечное омерзение к моей плоти, что и я сама. Наверное, глядя на меня, он видит только грязные отпечатки, оставленные Яном. Я для него — объект жалости, социальный проект по спасению, но никак не женщина.

Я плотнее закрыла глаза, сильнее кутаясь в одеяло и пряча лицо в подушку. Я смертельно боялась, что если посмотрю на него сейчас, то увижу в его серых глазах подтверждение своего самого страшного страха — что я больше никогда не буду желанной для него. Что я навсегда останусь лишь «Ветошью», которую он подобрал из жалости.