Глава 24

Алексей Костылев

Сука, я, кажется, окончательно и бесповоротно поехал крышей. Но знаете что? Мне на это абсолютно насрать. Потому что каждый гребаный день, который я провожу в этой квартире рядом с ней — это какой-то запредельный, нереальный кайф, от которого у меня искры из глаз сыплются. Это как наркотик, только чище и мощнее всего того дерьма, что я видел в «Цитадели». Мои мечты, те самые, которые я годами заталкивал в самый дальний угол своей черной души, начали сбываться. Медленно, со скрипом, но, блядь, по-настоящему.

Я торчал рядом с Тасей круглосуточно. И не потому, что она была такой уж беспомощной — врачи, эти стерильные умники в накрахмаленных халатах, в один голос твердили, что физически она в норме, а психологически ей нужно «пространство». Хрен им в сумку. Мне самому это было нужно как воздух. Я превратился в одержимого коллекционера моментов: я хотел видеть, как она просыпается, запутавшись в простынях; как забавно морщит нос от запаха слишком крепкого кофе; как кутается в мой огромный махровый халат, который ей до пяток, и смешно подворачивает рукава.

И она оживала. Моя кошка понемногу выпускала когти и начинала мурлыкать. Она стала больше говорить — сначала короткими, рублеными фразами, потом всё длиннее, делясь какими-то пустяками. Перестала вздрагивать от каждого шороха в подъезде. А когда она пару раз искренне, до глубоких ямочек на щеках, засмеялась над моими тупыми шутками про пингвинов-социопатов и маньяков-парикмахеров — у меня внутри всё просто перевернулось и сделало тройное сальто. Я готов был стать клоуном, дебилом, последним шутом, кем угодно, лишь бы слышать этот звук.

Мы вместе готовили какую-то невообразимую хрень на кухне, засыпая всё вокруг мукой. Спорили до хрипа и летящих в разные стороны подушек, какой фильм смотреть — кровавую корейскую резню или сопливую мелодраму, где в конце все плачут и женятся. Обычно побеждала она, и я послушно сидел два часа, делая вид, что мне безумно интересен сюжет про любовь флористки и миллионера. В эти моменты я чувствовал себя живым. Впервые за все свои двадцать четыре года я перестал быть функцией, солдатом, инструментом. Я стал человеком.

Но была одна проблема. Огромная, пульсирующая и дико болезненная проблема, которая с каждым днем становилась всё невыносимее.

Я хотел её. Хотел так, что челюсти сводило судорогой, а в висках набатом била кровь. И это не было тем привычным желанием «поиметь и забыть». Я хотел её не как «трофей», не как «дочь Картамаза», а как женщину, которая перевернула мой мир. Каждую клеточку её тела, каждый рваный вздох, каждый чертов миллиметр её кожи. Это было какое-то первобытное, лютое желание, от которого темнело в глазах и пальцы начинали подрагивать.

Стоило ей случайно задеть меня рукой, передавая тарелку, или прижаться ко мне во сне, ища защиты от кошмаров — и мой организм мгновенно выдавал такую реакцию, что хоть в ледяную прорубь прыгай прямо в одежде.

Прятать стояк становилось гребаным искусством, достойным премии. Я ходил в максимально широких штанах, постоянно отворачивался к окну, выдумывал нелепые предлоги, чтобы уйти в другую комнату «проверить телефон». Потому что я понимал: сейчас — вообще не вариант. Ни разу.

Я боялся. Я, Алексей Костылев, который не моргнув глазом шел под пули и вырезал гнид десятками, до смерти боялся увидеть в её глазах разочарование. Или, что еще страшнее — сравнение. Я до дрожи в коленях опасался прочитать в её взгляде: «Ты такой же. Ты такой же, как Ян. Тебе тоже нужно только моё тело, а на душу тебе плевать».

Этот страх парализовал меня круче любого яда. Я не мог допустить, чтобы она хоть на секунду, хоть на краткий миг подумала, что моя «забота» — это просто затянувшаяся, изощренная прелюдия к насилию. Поэтому ночи превратились в персональный филиал ада.

Я ложился с ней рядом, как и обещал. Прижимал её к себе — осторожно, почти не касаясь, — чувствовал её тепло, вдыхал этот сводящий с ума запах волос и ванильного геля для душа. Она засыпала быстро, доверчиво уткнувшись мне в плечо, а я лежал часами и пялился в потолок, ведя внутреннюю войну с собственным телом, которое орало: «Возьми её! Она здесь, она твоя! Чего ты ждешь, идиот?!».

Когда становилось совсем невмоготу, когда всё внутри натягивалось как струна, готовая лопнуть, я тихо, как гребаный ниндзя, выбирался из-под одеяла. Босиком по холодному ламинату, стараясь не издать ни единого звука, я сбегал в ванную.

Там я запирался на все замки, включал на полную ледяную воду, чтобы заглушить случайные звуки, и, как сопливый школьник-переросток, дрочил себе, зажмурившись до боли в веках. Я представлял её. Но не так, как это было бы в реальности — грубо и быстро. Я представлял, как она сама тянется ко мне, как обвивает шею руками, как шепчет моё имя без страха, с любовью... А потом кончал, размазывая по лицу холодную воду и чувствуя себя последним куском дерьма.

Потом я возвращался обратно. Ложился в кровать, вдыхал её запах и снова превращался в её «щит». В её «безопасное место».

— Спи, маленькая, — шептал я в темноту, чувствуя, как она неосознанно придвигается ближе во сне, доверяя мне свою жизнь.

Я был готов терпеть это сколько угодно. Месяц, год, вечность. Лишь бы она больше никогда не видела ножа в руках того, кому доверяет. Лишь бы она знала, что я — не Ян. И никогда им не стану, даже если моё собственное тело будет выть от голода. Свою порцию боли она уже получила, теперь наступила моя очередь платить за наше общее будущее. И я платил. Каждой секундой этого сладкого, мучительного воздержания.

В перерывах между «семейной идиллией» я постоянно был на связи с Кириллом и Валетом. Мы как будто создали свой гребаный секретный штаб, где каждый разруливал свой сектор этого выгребного поля.

Валет снял квартиру на самой окраине, залег на дно и потихоньку, используя свои старые связи и каналы, начал зачищать мусор с самых низов. Он возвращал город к жизни по-своему, вытравливая ядовитые остатки отцовской «системы». Без лишнего шума, без лишней крови, просто восстанавливая баланс.

Кирилл — мужик слова, надо признать. Несмотря на свой погонный пафос, он вывернулся наизнанку. Он нашел все возможные лазейки в своих мусорских протоколах, подтер ненужные отчеты и помог нам с Валетом выйти сухими из этого дерьма. Официально мы теперь — гражданские лица, оказавшие «неоценимую помощь следствию». Бред собачий, конечно, но на волю я вышел с абсолютно чистым листом. Никаких хвостов, никаких ориентировок.

А вот в СИЗО сейчас настоящий праздник. Мой отец, Инга и вся их прихлебательская шайка-лейка ждут суда. Инге, говорят, особенно весело: у этой суки в камере началась такая ломка, что она по стенам ползает и воет на луну, требуя дозу. Сходит с ума, дерет на себе кожу... Мне бы её пожалеть, но внутри — только арктический холод. Маркин лично курирует дело, и я знаю, что он не даст им соскочить через адвокатов. Эти твари сгниют за решеткой, и это — самая справедливая вещь, которую я видел в жизни.

Вопрос с встречей Таси и Леры мы пока отложили на месяц. Маркин бесится, нервничает, срывается, каждый день названивает, требуя «результата». Но я стою на своем как скала.

Во-первых, Тася только-только начала оживать. Она еще хрупкая, как первый лед на луже в ноябре. Вывалить на неё сейчас всю правду о матери, которую она всю жизнь считала «кукушкой», бросившей её в роддоме — это значит снова сломать ей мозг. Она просто не вывезет. Нам нужно время. Ей нужно время, чтобы просто научиться доверять хотя бы мне одному.

А во-вторых... ну да, я эгоистичная сволочь. Признаю. Я до смерти боюсь, что после встречи с Лерой Тася просто соберет свои скромные пожитки и уйдет. Уйдет в ту, «правильную», светлую жизнь к матери и Кириллу, где нет места такому запятнанному ублюдку, как я. А я хочу побыть с ней еще. Хочу надышаться ею, пока есть возможность. Мне нужно, чтобы она пустила здесь корни, чтобы она поняла — этот дом её, и я — её. Навсегда.

Кирилл переживает, мечется между долгом и чувствами, продолжает врать своей жене. Мы все понимаем: Лера будет долго обижаться на него, когда узнает правду. Она может не простить эту ложь. Но я заверил Маркина: если нужно будет, мы втроем — он, я и Валет — встанем перед ней на колени. Будем стоять, пока ноги не отвалятся, пока она не поймет. Мы объясним ей, что это было ради Таси. Ради её спасения.

Ян сейчас лежит в закрытой клинике. В том самом спецблоке для особо одаренных психов, о котором я когда-то втайне мечтал. Маркин приставил к его палате круглосуточный конвой, чтобы ни одна крыса не проскочила. Я пока не навещал его. Не могу. Знаю, что если увижу его оскаленную рожу сейчас — никакие законы Маркина и никакие обещания меня не остановят. Я просто вскрою ему глотку голыми руками прямо под камерами. Сейчас я полностью занят Тасей. Она — мой единственный, абсолютный приоритет.

Моя Тася. Моя девочка. Пока ты со мной — весь мир подождет. Даже правда. Даже расплата.

Я вернулся со встречи с Маркиным злой, вымотанный и по колено в грязном талом снегу. Кирилл сегодня превзошел сам себя — давил, как многотонный каток, требуя ускорить «процесс социализации» и поскорее свести Тасю с Лерой. У меня от его ментовских ультиматумов башка трещала так, будто внутри поселился дятел-мутант. Единственное, чего хотелось в этот момент — запереть дверь на все засовы, выкинуть телефон в окно и сдохнуть в тишине этой квартиры, где мир наконец-то замирал.

Когда я вошел на кухню, всё моё тщательно выпестованное раздражение испарилось, как капля спирта на раскаленной плите. Тася стояла у окна, застыв в нетерпеливом ожидании. На ней была моя старая темно-синяя футболка с растянутым горлом — на мне она сидела почти в облипку, подчеркивая плечи, а на её хрупкой фигурке висела до середины бедер, превращая её в какого-то беззащитного, нежного эльфа, затерявшегося в пушистых домашних тапочках.

«Твою мать, Костылев, дыши ровнее», — мысленно рявкнул я на самого себя. Вид её голых, идеально ровных ног и то, как тонкий трикотаж бесстыдно обрисовывал соски, заставил кровь мгновенно совершить марш-бросок от мозга прямо в пах. Внизу всё натянулось так, что стало физически больно. Она в моей одежде — это была самая изощренная, садистская пытка, которую только могла выдумать вселенная. Хотелось просто сгрести её в охапку, вжать в стену и выцеловать каждый гребаный сантиметр этой бледной кожи, но я только сжал зубы, бросил ключи на стол и нацепил привычную маску каменного спокойствия.

— Задержался ты что-то, — голос Таси прозвучал тише обычного, и в нем вдруг прорезались странные, колючие нотки, которых я раньше не слышал. — Дела в городе такие важные или... кто-то очень интересный попался по пути?

Я замер, наполовину расстегнув куртку. Медленно, по-хищному поднял на неё взгляд.

— В каком смысле «интересный», кошка?

— Ну, знаешь... — она начала нервно теребить край футболки, накручивая ткань на тонкий палец. — В этом городе полно красивых девчонок. Не таких... поломанных. Наверное, приятно провести время с кем-то, кто не орет по ночам от кошмаров и не заставляет тебя работать бесплатной сиделкой. С кем-то, кого ты... действительно хочешь.

Я чуть не подавился собственным вдохом. Это что, ревность? Настоящая, едкая, девичья ревность, от которой искрит воздух? Внутри меня всё запело. Сука, она меня ревнует! Значит, я для неё не просто «телохранитель» или «память о прошлом». Я для неё — мужик. И этот факт был круче любого джекпота.

Но радость тут же сменилась ледяным душем. Я всмотрелся в её лицо — она смотрела в пол, плечи поникли, а в голосе сквозила такая безнадега, что мне стало тошно от самого себя. Она реально думает, что я таскаюсь по бабам, потому что она «бракованная». Она думает, что я её не хочу. Она чувствует себя грязной, думает, что я брезгую ею...

Господи, Таська, если бы ты знала, как я каждый вечер в ванной стираю пальцы в кровь, представляя тебя под собой, ты бы такие глупости даже в мыслях не держала.

Хотелось подойти и встряхнуть её так, чтобы вся эта дурь вылетела из головы. Но нельзя. Опасно. Один неверный жест — и я увижу в её глазах страх, который снова выстроит между нами бетонную стену.

Я намеренно отвел взгляд, стараясь выглядеть максимально равнодушным, хотя внутри всё клокотало от нерастраченного желания.

— Кошка, кончай нести херню. У меня в этом городе сейчас только одни «свидания» — с адвокатами и мусорами. Радости от них мало, поверь на слово.

Я увидел, как она разочарованно поджала губы. Она ждала другого. Ждала, что я начну оправдываться или, может, наконец, сделаю тот самый шаг навстречу. Но я включил режим «мороз».

— Тась, сделай одолжение — накрой на стол, а? — я кивнул на пакеты с едой. — Я жутко изголодался, с утра маковой росинки во рту не было. Пойду в душ заскочу на пару минут.

Я быстро, почти бегом, вышел из кухни, стараясь не зацикливаться на её потухшем взгляде. Уходя, я чувствовал её спиной — как она стоит там, в моей футболке, потерянная и незаслуженно обиженная.

Зайдя в ванную, я врубил ледяную воду на полную мощность и долго умывался, тяжело дыша и глядя на свое перекошенное лицо в зеркале.

«Молодец, Лёха. Спас ситуацию. Герой, блядь», — желчно подумал я.

Меня разрывало от восторга, что она ревнует, и от ярости на самого себя за то, что я вынужден играть в это гребаное безразличие. Но так было нужно. Ей нужно время. А мне... мне нужно было просто не сорваться.

Через десять минут я стоял, упершись ладонями в края раковины, и понимал: я только что сделал ей больно. Оставил её одну с этими мыслями о собственной неполноценности. Надо было сразу сказать, что мне нахрен не нужны никакие «интересные девчонки». Что во всем этом гнилом мире для меня существует только одна женщина — та, что сейчас стоит на моей кухне и ждет хоть какого-то знака. Что прошлое не испачкало её в моих глазах, а только разожгло во мне дикое, почти звериное желание защитить её от всего.

Я сжал пальцы до белизны суставов, медленно выдохнул и принял решение. Хватит бегать от самого себя.

Я натянул серые спортивные штаны, чистую футболку и вышел из ванной.

Тася стояла у плиты, ко мне спиной. Плечи поникшие, голова опущена — она выглядела такой одинокой, что у меня сердце кровью облилось. Я понимал, что повел себя как последний придурок. Я размял затекшую шею и молча подошёл к столу. Без единого слова я начал убирать с него всё лишнее: приборы, хлебницу, какие-то чеки. Расчищал пространство, как перед решающим боем. Тася развернулась, нахмурилась, не понимая, что за херню я творю.

— Лёх... ты чего? — тихо спросила она, и в её глазах мелькнула опаска.

— Готовлю себе ужин, — ответил я, не глядя на неё, продолжая методично освобождать столешницу.

Тася непонимающе замерла.

— Но ужин на плите... я уже разогрела мясо.

Я перестал возиться. Медленно, сокращая расстояние до опасного минимума, подошел к ней. Она не отступила, но я видел, как бешено забилась жилка на её шее.

— Я очень, очень голоден, Тась, — прошептал я, и мой голос прозвучал так хрипло, что я сам его едва узнал.

Не давая ей опомниться, я аккуратно, но властно обхватил её за талию, приподнял и посадил на край стола. Она коротко вскрикнула, инстинктивно вцепившись пальцами в мои плечи.

— Лёха, что ты делаешь?! — в её глазах плескалось недоумение вперемешку с чем-то пугающе-сладким.

Я прочистил горло, чувствуя, как внутри всё плавится от близости её кожи.

— Собираюсь ужинать, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, заставляя принять этот вызов.

Я аккуратно раздвинул её колени, вставая между ними. Тася затаила дыхание, боясь пошевелиться. Не разрывая зрительного контакта, я медленно наклонился и прижался губами к её колену. Она вздрогнула, по телу пробежала крупная дрожь, но она не отстранилась. Напротив, её пальцы на моих плечах сжались сильнее, сминая ткань футболки.

Я спустился ниже. Поцеловал внутреннюю часть бедра — медленно, с расстановкой, чувствуя, какая она нежная, бархатистая и пугающе горячая. Тася мгновенно вспыхнула, её дыхание стало рваным, неровным. Я видел, как её грудь под моей футболкой вздымается всё чаще.

Я сел на стул прямо перед ней, между её разведенных ног. Не опуская глаз, фиксируя каждую её эмоцию, я начал медленно вести языком по её коже, пробираясь всё выше, к самому краю кружевной полоски трусиков. Тася задрожала сильнее, её пальцы впились в край стола так, что побелели костяшки.

— Лёша... — сорвалось с её губ полустоном-полумольбой.

Я не ответил. Приподнял её, чувствуя её полную податливость, и одним плавным, уверенным движением стянул с неё белье, тут же усадив обратно на холодную поверхность стола. Не разрывая нашего взгляда — тяжелого, наэлектризованного до предела — я поднес эти тонкие кружева к лицу. Втянул носом её запах, касаясь губами шелка. Я не знал, какой у меня сейчас взгляд, но Тася покраснела до корней волос и задышала так, будто пробежала марафон. Её тело говорило за неё: она хотела этого. Она хотела меня.

Когда я наклонился к ней, я увидел, что она уже готова. Она дрожала — от возбуждения, от стеснения, от шока. Я не спешил. Коснулся носом её лобка, вдыхая её аромат, который сводил меня с ума мощнее любого наркотика. Затем я аккуратно, самым кончиком языка, провел по ней.

Тихий, надрывный стон сорвался с её губ и эхом отразился от кафеля стен. Моя маленькая, долгожданная победа.

Я обхватил её за бёдра, притягивая к самому краю, еще ближе, и начал ласкать её всерьез. Сначала медленно, смакуя каждый глоток её сока, показывая всем своим видом, что мне это безумно, чертовски нравится. Я хотел выпить её всю, до последней капли. Постепенно я наращивал темп. Пальцами раздвигал складки, помогая себе, уделяя внимание каждой точке.

Тася дрожала всем телом. Сначала она тихо шептала моё имя, сжав мою голову руками — то ли пытаясь остановить, то ли прижать сильнее. В итоге она выбрала второе. Она окончательно расслабилась, отдаваясь этому новому, чистому ощущению. Её дыхание превратилось в сплошной, нескрываемый стон, она сжимала мои волосы, направляя мои движения так, как требовало её тело.

Я не сопротивлялся. Я работал языком и пальцами, чувствуя, как она натягивается внутри, как струна перед обрывом. И когда она наконец задрожала в экстазе, крепко вцепляясь в мои плечи и выкрикивая моё имя в пустоту кухни, я понял: вот он, мой настоящий кайф. И я был готов платить за этот ужин любую цену, даже если завтра весь мир разлетится в щепки.

Тася обмякла на полированной поверхности стола, привалившись спиной к стене. Ее дыхание было тяжелым, свистящим, а грудь под моей безразмерной футболкой вздымалась так высоко и часто, будто она только что пробежала марафон. Она выглядела совершенно ошеломленной, дезориентированной в пространстве, поплывшей от собственного экстаза, который только что накрыл ее с головой. И этот вид — расфокусированный взгляд, влажные губы, пунцовые щеки — был для меня лучшей наградой, круче любого ордена за отвагу.

Я медленно выпрямился, чувствуя, как мышцы спины стонут от напряжения. Встал вплотную к ней, зажимая ее тело в тиски между собой и краем столешницы, уперся руками по обе стороны от ее бедер. Воздух между нами был настолько наэлектризован, что, казалось, поднеси спичку — и всё взлетит на воздух.

— Ты... — мой голос окончательно подвел, сорвавшись на какой-то утробный, хриплый бас, который я сам едва узнал. — Ты самая вкусная, Тась. Самая желанная и самая красивая женщина на всем этом гребаном белом свете. Ты слышишь меня сейчас?

Я осторожно, стараясь не спугнуть это мгновение абсолютной искренности, перехватил её ладонь. Ее тонкие пальцы всё еще мелко подрагивали, выдавая остаточный шок нервной системы. Не разрывая нашего гипнотического зрительного контакта, я потянул ее руку вниз. Поднес ее ладонь к своему паху, где мой член стоял глухим, каменным колом, едва не прорывая плотный трикотаж спортивных штанов. Эта жесткая, пульсирующая сталь была красноречивее любых пафосных клятв и извинений.

— Смотри на меня, кошка. Видишь? — я надавил ее ладонью на свой бугор, заставляя ее физически почувствовать этот обжигающий жар. — Ни одна баба в этом городе, ни одна модель из глянца даже близко с тобой не стоит. Ты для меня — центр чертовой вселенной. И я свой шанс не упущу, чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придется сдохнуть от этого воздержания.

Тася смотрела на меня огромными, сияющими глазами, в которых зрачки затопили радужку. В этом взгляде мешалось всё: дикое, первобытное желание, которое я только что в ней пробудил, и тени того самого страха, который грыз её изнутри. Она неуверенно, почти невесомо, одними кончиками пальцев сжала мою плоть через ткань штанов. У меня перед глазами на миг реально потемнело, а в ушах зашумело, как при контузии. Сука, как же трудно было не сорваться, не сорвать с себя эти штаны и не закончить всё прямо здесь, среди немытых тарелок и запаха остывающего ужина.

Я коротко, вымученно улыбнулся, чувствуя, как по лбу скатывается капля пота. Перехватил её руку, поднес к своим губам и начал медленно, почти благоговейно целовать каждый пальчик, не сводя с неё горящего взгляда.

— Если ты будешь встречать меня таким завтраком, обедом и ужином... — я запнулся на резком вдохе, — я официально стану самым довольным мужиком на этой планете.

Но внутренний предохранитель щелкнул: хватит. Для первого раза это был абсолютный максимум. Перегнуть палку сейчас, поддаться животному инстинкту — значило бы растоптать то хрупкое, едва зародившееся доверие, которое мы только что выстроили по кирпичику. Я аккуратно помог ей надеть трусики, бережно спустил её со стола на пол, придерживая за талию, чтобы она не рухнула на подкашивающихся ногах. Поправил на ней свою футболку, разглаживая складки на плечах, как будто одевал фарфоровую куклу.

Тася стояла, чуть покачиваясь, и во все глаза, не мигая, смотрела на мой пах, который явно не собирался капитулировать и «успокаиваться».

— Лёх... — она запнулась, густо краснея до самых кончиков ушей. — А как же ты? Тебе же... ну, наверное, больно сейчас?

Я не сдержался и тихо, искренне рассмеялся, подавшись вперед и запечатлев легкий поцелуй на её лбу.

— Это не проблема, маленькая. Справлюсь. Мужская доля такая. Главное, что ты сейчас не дрожишь от ужаса и не пытаешься спрятаться в шкафу. Это для меня важнее любого оргазма.

Я мягко усадил её на стул и начал возвращать на стол всё, что смахнул в порыве тактической очистки пространства: солонку, приборы, салфетки. Старался действовать максимально буднично, почти механически, чтобы разрядить наэлектризованную атмосферу, хотя внутри меня всё еще полыхало синим пламенем, а кровь в жилах превратилась в жидкий свинец.

Вечер прошел удивительно спокойно, словно мы перешли на какой-то новый уровень бытия. За ужином Тася окончательно расслабилась — видимо, тот мощный гормональный взрыв смыл последние остатки её напряжения и подозрительности. Она сама начала говорить, и её было не остановить. Она пересказывала мне сюжеты каких-то диких турецких сериалов, которые смотрела втихаря, размахивала руками, изображая страдания главных героев и коварство злодеев.

Я слушал её, как зачарованный, подперев голову рукой. Я смотрел на её живую мимику, на этот здоровый блеск в глазах, на розовые, налитые цветом щечки. Это была победа. Мы были здесь, живые и настоящие.

Когда пришло время ложиться в кровать, я, следуя нашему негласному кодексу, лег поверх одеяла, давая ей необходимое пространство. Я приготовился к тому, что она, как обычно, свернется калачиком на самом краю, уткнувшись носом в подушку, лишь бы минимизировать контакт.

Но в этот раз Тася переписала сценарий. Она сама обняла меня в ответ — сначала робко, едва касаясь, а потом крепко, по-настоящему. Она прижалась ко мне всем телом, ища тепла, и спрятала лицо не в подушке, а у меня в изгибе шеи, щекоча кожу своим горячим, мерным дыханием.

— Спасибо, Лёш... — прошептала она куда-то мне в ключицу, и этот шепот прошил меня насквозь мощнее любой пули.

Я закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается такое всепоглощающее спокойствие, которого я не знал, наверное, с самого раннего детства. Весь мир с его ментами, бандитами, судами и долгами остался где-то там, за толстыми стенами квартиры.

— Спи, кошка. Завтра будет новый день. И обещаю тебе — он будет еще лучше сегодняшнего.

Я обнял её крепче, зарываясь носом в её волосы, пахнущие домом и безопасностью. В эту ночь мне впервые за долгие годы не снились ни тесные клетки, ни фонтаны крови, ни лица тех, кого я отправил на тот свет. Мне снилась только она. Живая. Тёплая. Моя.