Глава 25

Таисия Картамазова

Январь пролетел как в ускоренной перемотке, оставив после себя лишь белые шлейфы метелей за панорамным окном нашей новой квартиры. Если бы еще пару месяцев назад мне сказали, что я буду просыпаться без желания немедленно зажмуриться обратно и раствориться в пустоте, я бы рассмеялась этому человеку в лицо — горько и надрывно. Но сейчас... сейчас я действительно хотела ощущать вкус утреннего кофе и холод январского воздуха на коже. Я хотела жить.

Работа с Ириной Сергеевной шла тяжело, через сопротивление и слезы, но каждый онлайн-сеанс был похож на кропотливое разминирование старого поля. Мы аккуратно, по миллиметру, извлекали из моей памяти осколки страха, вязкий запах и бледное, искаженное безумием лицо Яна. Кошмары почти отступили, приходя лишь редким, затихающим эхо в особо морозные ночи, когда ветер слишком сильно бился в стекло.

С Лёхой всё изменилось окончательно. Тот вечер на кухне стал моим вторым рождением. Стоит мне только вспомнить, как он смотрел на меня, сидящую на столе — не как на жертву, а как на божество, — как хрипло шептал, что я самая лучшая, и как доводил до этого сумасшедшего, вышибающего дух оргазма... я невольно начинаю глупо улыбаться, пряча пылающее лицо в ладонях. В его глазах тогда было столько любви и какого-то почти религиозного обожания, что все мои мысли о «биомусоре» и «грязи» просто рассыпались в прах. Он не жалел меня. Он желал меня. И это признание стало моим самым действенным лекарством. Я впервые почувствовала себя не «товаром» из грязной папки Костыля-старшего, а девушкой. Красивой, нужной и бесконечно ценной.

Наступил февраль, колючий, ветреный и неуютный. Благодаря терапии я всё чаще стала задаваться вопросами, которые раньше просто выжигала в себе каленым железом, чтобы не было больно. Кто я на самом деле? Не «дочь легендарного Картамаза» — это лишь пустой ярлык, клеймо, которое удобно лепить на папки уголовных дел. Кем была моя мать? Почему она ушла, оставив меня в этом аду? Кем я сама хочу стать, когда этот туман окончательно рассеется? Чтобы сделать шаг в завтра, мне нужно было наконец-то похоронить своих вчерашних призраков. Мне нужно было понять, из какого теста я замешана.

Вечером мы сидели на кухне. Лёха заказал что-то из китайского ресторана, и я с аппетитом палочками вылавливала кусочки курицы, чувствуя себя удивительно спокойно в его огромной серой футболке, которая сползала с моего плеча.

— Лёх, — я отложила палочки и посмотрела на него в упор. Он мгновенно замер, почувствовав перемену в моей ауре. — Я сегодня долго разговаривала с Ириной Сергеевной. О прошлом. О том, что нельзя построить новый дом на гнилом фундаменте.

Лёха медленно откинулся на спинку стула, внимательно изучая моё лицо, словно искал в нем признаки надлома.

— И что она тебе наплела? Снова грузит теорией принятия и поиска внутреннего «я»?

— Нет, — я покачала головой, нервно кусая губу. — Она говорит, что я никогда не обрету целостность, пока не узнаю правду. Кто мои родители, Лёха? На самом деле. Не из сухих протоколов допросов и не из мерзких приютских сплетен. Какими они были, когда любили друг друга? Почему всё сложилось в эту кровавую мозаику? Раньше мне было плевать, я просто выживала, прикрываясь фамилией отца как щитом. Но теперь я хочу знать, кто я есть за пределами этой клетки.

Лёха долго молчал, ритмично барабаня пальцами по столешнице. В его взгляде промелькнула сложная гамма чувств — от острой тревоги до какой-то мрачной, фатальной решимости. Он словно взвешивал на невидимых чашах весов моё спокойствие и эту горькую правду.

— Значит, созрела, — тихо, почти про себя произнес он. В его голосе прорезалась такая серьезность, что по моей спине пробежал ощутимый холодок. — Это правильно, Тась. Нельзя вечно бегать от теней, они всё равно догонят и вцепятся в горло в самый неподходящий момент.

Он встал, подошел к окну, за которым кружился редкий, злой февральский снег, и обернулся ко мне, прислонившись спиной к стеклу.

— Завтра утром мы поедем в одно место. Далеко за город. Там живет человек, который знал твоего отца лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом мире. Думаю, пришло время тебе познакомиться с ним. Пора услышать историю Картамазовых без цензуры, без вранья и без «мусорских» прикрас.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает отбивать тревожный, рваный ритм. Завтра. Завтра я, возможно, получу ключи от дверей, которые были заперты восемнадцать лет.

— Ложись спать, кошка, — Лёха подошел вплотную и мягко, почти невесомо поцеловал меня в макушку. — Набирайся сил. Завтра будет самый длинный день в твоей жизни.

Утро встретило нас колючим, плотным февральским туманом. В машине стояла такая тяжелая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Я видела, как Лёха до белизны костяшек вцепился в руль, как он то и дело нервно закусывал губу. Он был напряжен так сильно, что это электричество передавалось мне физически. Я хотела спросить, почему он раньше скрывал этого человека, почему мы едем именно сейчас, но, глядя на его застывшее, как маска, лицо, я проглотила все вопросы. Лёха вел меня к черте, за которой старый мир должен был окончательно рухнуть.

Мы выехали далеко за черту города, туда, где пафосные коттеджи сменялись покосившимися заборами и заснеженными призраками старых дач. Остановились возле приземистого, крепкого дома из темного дерева. Он выглядел бы совсем заброшенным, если бы не тонкая струйка сизого дыма, лениво поднимающаяся из кирпичной трубы в серое небо.

Я непонимающе посмотрела на Лёху. Он заглушил мотор, но рук с руля не убрал. Тяжело, со свистом выдохнул, а затем резко наклонился ко мне и прижал свои горячие губы к моему лбу. Этот поцелуй был долгим и каким-то прощальным.

— Я останусь здесь, в машине, — прошептал он мне прямо в кожу, и его голос сорвался на хрип. — Что бы ты там ни услышала внутри, Таисия... что бы ты ни решила после этого разговора... просто помни: я рядом. Я всегда буду за твоей спиной. Даже если ты захочешь меня возненавидеть. Иди.

Это странное предчувствие беды ударило под дых, но я лишь заторможенно кивнула и вышла из теплого салона в обжигающий морозный воздух. Снег хрустел под подошвами, как битое стекло.

На пороге дома меня встретил мужчина. Высокий, с суровым, изрезанным глубокими морщинами лицом и глазами, которые видели слишком много смертей и предательств.

— Здравствуй, Таисия. Я — Валет, — негромко произнес он и отступил в сторону, пропуская меня в тепло жилого дома.

Внутри было прохладно, пахло сухими травами, старой бумагой и печным дымом. Я не стала снимать куртку, присела на край обшарпанного дивана, чувствуя себя так, будто попала в музей потерянных и искалеченных жизней. Валет долго молчал, стоя у окна, а потом обернулся и посмотрел на меня с такой щемящей, невыносимой тоской, что у меня перехватило дыхание.

— Прости меня, девочка... — тихо сказал он, и его голос дрогнул. — Смотрю на тебя и вижу их обоих. Ты действительно плод их безумной любви. Такая красивая... Взяла от отца его стать, а от матери — этот свет в глазах. Всё самое лучшее и самое опасное.

Я мгновенно оживилась, подавшись вперед всем телом.

— Значит, это правда? Вы действительно знали моих родителей? Вы видели их вместе?

Валет тяжело вздохнул, и его плечи поникли под грузом воспоминаний. Он подошел к старому серванту, за мутным стеклом которого тускло поблескивал хрусталь, и бережно достал оттуда пожелтевшую, надломленную по краям фотографию. Он протянул её мне дрожащей, загрубевшей рукой.

На снимке была шумная компания молодежи в каком-то загородном доме. Фото было сделано в зеркале — вспышка чуть засветила левый край, но центр был виден идеально. Мой взгляд мгновенно выхватил пару среди остальных. Хрупкая девушка с копной таких же непослушных кудрявых волос, как у меня. Она смеялась, но в глубине её глаз была какая-то робкая, нежная тайна. А сзади неё стоял высокий, широкоплечий парень. Он положил подбородок ей на макушку, по-хозяйски, защищающе обнимая за талию, словно закрывал собой от всего грядущего ужаса. В его взгляде, устремленном в объектив, было столько дикой, собственнической и одновременно хрупкой нежности, что у меня предательски защипало в носу.

Я затаила дыхание. Я узнала их еще до того, как Валет произнес их имена. Это были они. Мои мама и папа. Живые, счастливые, еще не знающие, что их ждет. Мои пальцы коснулись их лиц на снимке, и первая горячая слеза упала на глянец, прямо на их сплетенные руки.

Валет сел на стул напротив меня, тяжело опершись локтями о колени.

— Разговор будет очень длинным и очень горьким, Тася, — он обвел взглядом комнату и с бесконечной грустью добавил: — На этой самой даче когда-то всё началось. Здесь зародилась та буря, которая в итоге нас всех смела с лица земли. И здесь, судя по всему, она должна окончательно завершиться. Готова ли ты узнать правду, которую от тебя прятали восемнадцать лет?

Я сидела, окончательно сжавшись в хрупкий комок на краю обшарпанного дивана, и единственное, что прорезало звенящую, ватную тишину комнаты — это судорожные, рваные всхлипы, непроизвольно вырывавшиеся из моей груди. Каждое слово Валета, каждая его интонация вонзались в меня раскаленной иглой, прошивая насквозь. Больно. Так невыносимо, парализующе больно, что хотелось буквально содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать этой удушающей, свинцовой тяжести правды.

Моя мама... мамочка. Лера. Хрупкая девушка с пожелтевшей фотографии, чьи непослушные волосы вились мелким бесом точно так же, как мои. Сколько бесконечной боли она вынесла на своих плечах? Через сколько кругов ада ей пришлось пройти в угоду этой «извращенной, больной любви», ставшей для неё и раем, и персональной виселицей?

А папа? Я снова и снова смотрела на снимок, где он так собственнически, так яростно прижимал её к себе, словно хотел врасти в неё костями. Главный злодей моей жизни и единственный герой в одном лице. Насильник, разрушивший судьбу женщины, и единственный бог, который, как сказал Валет, по-своему любил меня еще до того, как я сделала свой первый самостоятельный вдох. Эта правда отравляла и исцеляла одновременно, выжигая старые обиды и оставляя на их месте глубокие рубцы.

Валет продолжал говорить, и его голос — хриплый, надтреснутый, временами переходящий в едва слышный шепот — казался бесконечной, мучительной исповедью человека, который слишком долго носил в себе груз замолчанных мертвецов.

— Вот такая вот история, девочка наша, — Валет медленно вытер мокрые глаза тыльной стороной загрубевшей ладони, больше не считая нужным скрывать свои слезы. — Так твой папа и умер, прямо у меня на глазах, закрывая собой то, что считал важным. В ту самую ночь я потерял двоих своих братьев, за которыми пошел бы в огонь: твоего папу и нашего еще одного верного друга, кличка у него была Сизый. А я? А я тогда так сильно хотел сдохнуть вместе с ними на том холодном асфальте. Бежал прочь и не понимал — зачем, ради чего бегу? Нет смысла больше коптить небо. На сердце было пусто, как после лесного пожара... выжженная, мертвая земля.

Он надолго замолчал, неподвижно глядя на огонь в печи, и в его расширенных зрачках отражалось призрачное пламя из его прошлого.

— Но горевать времени просто не было, Тася. Знаешь, со стороны это всё сейчас кажется каким-то кино, боевиком дешевым из девяностых. Но жизнь — это суровая игра, а мы в ней были актерами без права на дубль. Век бандитов никуда не исчез, он просто научился лучше прятаться в тени от глаз мирных жителей. Меня эта система не обошла стороной. Я остался один, по сути своей еще зеленый мальчишка двадцати трех лет. Было страшно до тошноты, до ледяного пота. Меня искали все: и менты, и конкуренты, хотели мстить за смерть Александровича и Боксёра.

Валет тяжело, со свистом вздохнул, нервно перебирая пальцами бахрому на краю старой скатерти.

— Чудом, чистым везением, но я смог сбежать из этого капкана. Сначала рванул в другой город, потом вообще в другую область, залег на самое дно. В то время в «системе» случился тихий переворот, и всю полноту власти в свои руки взял Костыль. Уж не думал я тогда, что эта трусливая, вороватая крыса умудрится урвать такой жирный куш. Но старые пацаны ему доверяли, поэтому его выдвигали в лидеры из-за красивой легенды, что это якобы он лично «убрал» твоего неуловимого отца. На этой лжи он и выстроил свой трон.

Я подняла на него заплаканные, опухшие глаза. Значит, Костыль-старший возвел свою империю не просто на крови моего отца, но и на подлой лжи о его гибели? Он присвоил себе чужую «славу», чтобы держать в узде верных Артёму людей.

— Я действительно не знал, что ты в итоге оказалась в доме малютки, Тася, — голос Валета предательски дрогнул. — Я был в бегах, спасая не столько свою шкурку, сколько вас всех. Думал дурак: чем я дальше от вас, тем вы в большей безопасности, тем меньше ассоциаций с Картамазом. Пока не встретил уже подросшего Лёху. Он-то мне и сказал, что ты — в детдоме, под фамилией своего отца. Я сначала не поверил, злился, думал — Лера тебя сдала, не вынесла обузы. Нет. Я ошибался. Она любила тебя еще в утробе, я это видел в каждом её жесте. Но забрать тебя мы тогда просто не могли — ты была под прицелом у Костыля. Любой наш шаг к тебе стал бы для тебя смертным приговором.

Он подошел к столу и сел почти вплотную, заглядывая мне в самые глаза, словно пытаясь передать часть своей выстраданной мудрости.

— За эти восемнадцать лет стало окончательно ясно: поставить Костыля в лидера было нашей роковой ошибкой. Крыса заигралась в бога. Но идти в открытую, напролом, мы не могли — старых соратников почти не осталось, а новые... новые покупались и продавались за дозу и деньги. Поэтому мы ждали. Медленно плели свою сеть, помогали детям, чтобы они не попадали в эти жернова черного рынка... Мы ждали подходящего часа, чтобы ударить в самое гнилое сердце этой империи. И этим часом, этой искрой стала ты, Тася.

Я слушала Валета, и мир вокруг меня, казавшийся раньше просто несправедливым местом, начал обретать черты настоящего чистилища. Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел на свои ладони, словно до сих пор видел на них несмываемые следы того времени.

— Несмотря на наше сложное, поломанное детство, Тася... очень сложное... это ни в коем случае не оправдывает того, что мы творили тогда, — его голос стал тихим, горьким и по-настоящему страшным. — Мы были не просто «плохими парнями» из подворотен. Мы были плохими людьми. Это сейчас я понимаю, спустя годы молитв и тишины, а тогда... тогда я очень сильно был зол на твою маму за то, что она написала то самое заявление в милицию на твоего отца. Считал это высшим предательством. Крысой её называл.

Он криво, болезненно усмехнулся, и в этой усмешке было столько концентрированного самобичевания, что мне стало не по себе.

— Понимаешь, солнышко, жизнь в двадцать лет дает опасную иллюзию, что ты всё знаешь и имеешь право судить. Но чем старше становишься, тем отчетливее понимаешь, каким ты был тогда глупым, жестоким сопляком. Мы считали себя королями мира. Считали, что имеем право распоряжаться жизнями других по своему усмотрению. Мы... мы насиловали девушек, которые вели, как нам тогда казалось, «доступный» образ жизни. И нам, ублюдкам, казалось, что мы имеем на это полное право. Мол, раз она пришла к нам разодетая как шлюха, значит, она — не человек. Просто кусок мяса, который ничего другого не заслуживает.

Я невольно вздрогнула, перед глазами мгновенно всплыла «Цитадель», каюта «Альбатроса» и безумие в глазах Яна. Слова Валета били наотмашь, вскрывая саму гнилую суть той мужской жестокости, от которой я бежала всю свою осознанную жизнь. Оказывается, мой отец и его «братья» были первыми учителями этой жестокости.

— Мы давали им наркотики, чтобы они не брыкались, снимали на камеру, как насилуем их по очереди... Нам это казалось веселым, забавным мужским развлечением, — Валет закрыл глаза, и его лицо на миг превратилось в застывшую маску невыносимой боли. — Сейчас я понимаю: нищета и тяжелое детство нас ни капли не оправдывают. Это был наш добровольный, осознанный выбор — повесить клеймо на человека и относиться к нему как к ветоши. Мы оправдывали себя тем, что жизнь с нами поступила жестоко, значит, и нам можно. Вот и папа твой... он был далеко не святым, Тася. И сейчас я понимаю, что твоя мама сделала тогда всё правильно. Ей вообще нужно было нас всех засадить пожизненно. Столько боли, сколько принесли ей мы своим присутствием... ничто не искупит этот грех. Артём бы её никогда не отпустил по-хорошему. Он её очень сильно любил, девочка, но эта любовь была деформированной. Больной. Она душила её.

Я прижала ладони к губам, пытаясь сдержать новый, удушающий приступ рыданий. Весь мой мир, выстроенный на мифах о благородном отце-разбойнике, рушился и собирался заново из этой горькой, серой золы.

— Перед самой смертью, когда он уже понимал, что не выберется, твой папа отдал мне письмо для твоей мамы, — Валет посмотрел на меня с какой-то странной, почти детской надеждой. — И я поклялся на его крови, что передам его ей. Я не смог сделать этого сразу... годами носил его у сердца. Но сейчас я думаю, что именно из-за этого обещания я еще не сдох под забором в какой-нибудь канаве. Меня держал этот долг.

Валет медленно поднялся, его колени хрустнули в тишине комнаты, и ушел в другую часть дома. Тишина в помещении стала давящей, почти осязаемой, наполненной шорохами прошлого. Через пару минут он вернулся, бережно, как величайшую святыню, держа в руках старый, пожелтевший от времени и сырости конверт. На бумаге отчетливо виднелись темные, бурые пятна — запекшаяся, древняя кровь, ставшая неотъемлемой частью этого страшного послания из могилы.

— Теперь я чувствую, что миссию свою наконец-то выполнил. Передал в те руки, что должны были его принять, — Валет протянул мне конверт. — Бери, солнышко. Это единственное наследство, которое у него осталось для тебя и для неё. Что с ним делать дальше, читать или сжечь к чертям — решать только тебе.

Я протянула дрожащую руку и коснулась шершавой бумаги. Конверт казался невероятно тяжелым, словно в нем лежала не бумага, а вся тяжесть восемнадцатилетнего молчания. Моя рука коснулась бурого пятна на углу — крови моего отца.

В этот момент я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней.