Глава 25

Валерия Острожская

Тиканье старых напольных часов в зале казалось мне ударами метронома, отсчитывающего последние минуты моей привычной, «безопасной» жизни. Всё, что я так тщательно выстраивала внутри себя эти две недели в родительском доме — стены, барьеры, иллюзию свободы — рассыпалось в прах в ту секунду, когда я увидела черную «девятку» у нашей калитки.

В душе бушевал настоящий шторм, и я никак не могла навести в нем порядок. С одной стороны, меня захлестывала волна жгучей ненависти: как он посмел? Как он посмел осквернить это место своим присутствием, влезть в мою семью, врать моему отцу, глядя ему в глаза своими темными, порочными глазами? Страх никуда не ушел — он сидел глубоко под ребрами холодным комком, напоминая о песне у костра и о том, на что способен этот человек, когда ему перечат. Я помнила каждое его слово, каждый жест, который подавлял мою волю там, в городе, и теперь эта тьма пришла за мной в мой единственный оазис тишины.

Но с другой стороны… когда я увидела его на пороге — избитого, резкого, пропахшего дорогой и табаком, но такого чертовски реального — внизу живота предательски потянуло. Меня тянуло к нему, как мотылька на открытый огонь, и этот факт вызывал у меня тошноту от самой себя. Стокгольмский синдром? Или я просто окончательно сошла с ума, если звук его хриплого голоса заставляет моё сердце биться в два раза быстрее, а легкие — судорожно искать воздух?

Мама ушла на кухню возиться с десертом, её шаги и звон посуды казались звуками из другой вселенной. Папа вышел покурить на крыльцо, оставив нас в зале у мерцающей елки. Огни гирлянды отражались в оконном стекле, накладываясь на темный силуэт Артёма. Я стояла у окна, обхватив себя руками, чувствуя, как спину обжигает его взгляд. Он не просто смотрел — он присваивал, ощупывал меня взглядом, восстанавливая свою власть над моим пространством.

— Ну чего ты застыла, архитектура? — раздался за спиной его тихий, вкрадчивый голос. — Всё еще не веришь, что я здесь?

Я резко обернулась. Артём стоял совсем рядом, бесцеремонно нарушая моё личное пространство. В этом чистом доме, где пахло хвоей, воском и имбирным печеньем, он выглядел как хищник, забредший в оранжерею. На его скуле темнел свежий кровоподтек, а в глазах плясали искры того безумия, которое всегда пугало и манило меня одновременно.

— Зачем, Артём? — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. — Зачем ты приехал? Ты ведь обещал оставить меня в покое на каникулы. Дал слово.

— Я много чего обещаю, малая, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько собственничества, что у меня перехватило дыхание. Его рука легла мне на талию, тяжелая и горячая даже сквозь свитер, притягивая ближе. — Но без тебя в городе стало тошно. Воздух как будто кончился. Я пробовал забыться, пробовал делами заняться, но везде видел тебя. Твои чертежи, твои испуганные глаза.

— Пусти, — я слабо толкнула его в грудь, но его тело было как гранитная скала. — Родители в соседней комнате, Артём! Если папа зайдет и увидит… Он же старой закалки, он не поймет этих твоих хозяйских замашек.

— Твой папаша — мужик правильный, мы с ним уже всё перетерли, — он наклонился, обжигая моё ухо своим дыханием, от которого по коже побежали мурашки. — Не дергайся. Я здесь гость, желанный гость. И я не уйду отсюда без того, что принадлежит мне.

Его рука медленно, но абсолютно уверенно скользнула вниз, сминая ткань моих домашних штанов. Я замерла, боясь даже вздохнуть. Это было безумие, опасный край пропасти. Прямо здесь, за стенкой от кухни, где мама напевает что-то себе под нос, расставляя чашки…

— Артём, нет… пожалуйста… это мой дом… — мой протест звучал жалко даже для меня самой, в нем не было силы, только мольба, которую он привык игнорировать.

— Тссс, — шикнул он, и его ладонь бесцеремонно нырнула под резинку моих трусиков.

Я судорожно выдохнула, когда его горячие, мозолистые пальцы коснулись моей кожи. Он действовал так, будто имел на это полное, неоспоримое право, выданное ему самой природой. Его пальцы безошибочно нашли путь к самому сокровенному, и я почувствовала, как по телу прошла судорога. Он медленно, тягуче провел по половым губам, ощупывая мою влагу, которая появилась вопреки здравому смыслу, а затем его большой палец уверенно нажал на набухший, пульсирующий клитор.

С моих губ сорвался тихий, прерывистый хрип, который я тут же заглушила, прикусив губу до крови. В голове всё перемешалось: страх разоблачения, стыд перед родителями и эта дикая, первобытная потребность в его прикосновениях.

— Ого, — Артём издал тихий, издевательский смешок, продолжая методично ласкать меня, ускоряя темп. — А говорила — не хочешь. Смотри-ка, как ты потекла, малая. Тело-то твоё не врет, в отличие от твоего языка. Соскучилась по своему мальчику, признай это. Скажи, что ждала.

Я зажмурилась, испытывая дикую смесь обжигающего стыда и невыносимого удовольствия. Мне было противно от того, как легко он ломает моё сопротивление, как он играет на моих инстинктах, словно на струнах гитары. Приятная, свинцовая тяжесть внизу живота становилась всё ощутимее, вытесняя все мысли о морали. Я ненавидела его за эту власть надо мной, за то, что он превращает меня в податливый воск, и одновременно хотела, чтобы он не останавливался.

— Ты… ты чудовище, — выдавила я, вцепляясь пальцами в его плечи, чтобы не упасть, потому что колени стали ватными.

— Твое любимое чудовище, — хрипло ответил он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на триумф.

Он убрал руку, но лишь для того, чтобы схватить меня за затылок, запуская пальцы в мои волосы, и впиться в мои губы поцелуем. Это был не тот вежливый поцелуй, что на пороге для отвода глаз. Это был поцелуй-захват, жадный, собственнический, со вкусом табака, зимнего ветра и того самого коньяка, что он пил с отцом.

Я отвечала ему с какой-то отчаянной яростью, кусая его губы, сплетаясь с ним языками, пока мир вокруг окончательно не перестал существовать. В этот момент я поняла: как бы я ни бежала, как бы ни пыталась прикрыться родительским домом и правильным воспитанием, я уже отравлена им. Он стал моим личным наркотиком, от которого нет лечения, нет реабилитации.

С кухни послышался звон посуды, и мы резко отпрянули друг от друга за секунду до того, как в зал вошла мама с подносом.

— А вот и чай с пирогами! — улыбнулась она, её лицо лучилось простодушной радостью. Она не замечала моих пылающих щек, сбитого дыхания и лихорадочного блеска в глазах Артёма. — Лерочка, помоги расставить. Артём, присаживайтесь, не стесняйтесь. В нашем доме гость — это святое.

Вечер за столом тянулся медленно, как патока. Вопреки моим ожиданиям, атмосфера больше не напоминала минное поле. Мама сияла, подкладывая Артёму лучшие куски пирога с брусникой, а папа… папа удивил меня больше всего. Они с Артёмом зацепились языками за какую-то тему про дизельные двигатели и зимнюю резину. Артём умело подстраивался, говорил короткими, емкими фразами, демонстрируя глубокое знание техники и жизни, что явно импонировало отцу. Глядя на них, можно было подумать, что это обычное семейное застолье, если бы не мои собственные внутренние демоны, которые продолжали царапать душу изнутри. Я видела в Артёме то, чего не видели они — его скрытую жестокость, его готовность уничтожить любого, кто встанет у него на пути.

Я механически ковыряла вилкой в тарелке, почти не чувствуя вкуса еды. Все эти домашние запахи, тепло печи и родительская забота теперь казались декорациями к какому-то странному спектаклю. В голове набатом стучали слова Артёма про «невесту», сказанные им ранее. Я знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не шутит. Для него это не способ задобрить моих родителей, а утвержденный план, цель, к которой он будет идти напролом. И от этой безысходности становилось тошно. Я чувствовала себя птицей, которая вернулась в родное гнездо, но обнаружила, что охотник уже сидит внутри и кормит её птенцов с руки.

В какой-то момент комната вдруг поплыла перед глазами. Звуки голосов стали глухими, будто я оказалась под толщей воды, а к горлу подкатил липкий, знакомый ком. Я судорожно вцепилась в край стола, чувствуя холод лакированного дерева, и старалась дышать глубже. В последние дни такая слабость и головокружение стали моими постоянными спутниками. Первая мысль, которая обожгла мозг еще на прошлой неделе — беременность. Но я тут же отогнала её, как нечто невозможное, ужасающее. В декабре всё пришло вовремя. Да, они были странными — не такими обильными, как обычно, короткими, — но я списала это на дикий стресс, на сессию, на бесконечные разборки с Артёмом. Организм просто вымотался, сдался под натиском вечного страха и напряжения. Не может этого быть. Просто не может.

— Лера, ты чего такая бледная? — мамин голос вырвал меня из забытья. Она тревожно коснулась моей руки. — Совсем в своем университете себя извела чертежами. Ешь больше, дочка, одни кожа да кости остались. Посмотри, какие круги под глазами.

Я подняла глаза и наткнулась на взгляд Артёма. Он больше не слушал папу, который как раз объяснял тонкости настройки карбюратора. Он смотрел на меня — остро, подозрительно, будто пытался прочитать мои мысли через зрачки, проникнуть в самую глубину моего страха. В его взгляде промелькнула странная тень, которую я не смогла расшифровать — то ли тревога, то ли какое-то новое, еще более опасное знание.

Вечером, когда родители ушли в спальню, а метель за окном окончательно отрезала нас от мира, заметая дороги и скрывая очертания домов, мы остались в зале. Артём сидел на диване, вытянув свои длинные ноги и молча наблюдал, как я пытаюсь аккуратно сложить плед, лишь бы не смотреть ему в лицо.

— Иди сюда, — не приказал, а скорее попросил он, похлопав по месту рядом с собой. В его голосе не было привычной стали, только странная хрипотца.

Я медленно подошла и села на самый край, готовая в любой момент вскочить. Он тут же обхватил меня за плечи, бесцеремонно притягивая к своему боку, и заставил положить голову ему на плечо.

— Ты чего за столом едва в обморок не грохнулась? — спросил он тихо, и я почувствовала, как его рука напряглась на моем плече. — Малая, ты мне только не ври. Ты знаешь, я ложь за версту чую. Залетела?

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле. Я подняла на него глаза и медленно покачала головой, чувствуя, как внутри разливается какая-то горькая, всепоглощающая усталость.

— Нет, Артём. В декабре были месячные. Просто… — я запнулась, подбирая слова, чтобы не сорваться на плач. — Просто я очень устала. Нервы, учеба, всё это… организм дает сбои. Ты ведь сам знаешь, какой у нас был месяц. Не переживай, я не беременна. Тебе не придется менять свои планы.

Артём ничего не ответил, но я почувствовала, как его хватка стала мягче, почти бережной. Он обнял меня обеими руками, утыкаясь носом в мои волосы, и я услышала его глубокий вздох. Мы долго сидели в тишине, нарушаемой только воем ветра в трубе и потрескиванием догорающих поленьев. В какой-то момент мне показалось, что он улетел куда-то очень далеко в своих мыслях, туда, куда мне доступа нет.

— А знаешь, — вдруг прошептал он, и его голос звучал так непривычно мечтательно, что я вздрогнула. — Я иногда представляю… Если у нас реально будет ребенок. Не сейчас, позже, когда всё утрясется. Хочу дочку. Маленькую такую, в тебя — чтобы глаза твои были, такие же ясные и упрямые, и волосы кудрявые. Но чтобы характер был мой. Чтобы никому в обиду себя не давала, чтобы зубы умела показать, если надо. Чтобы никто её не посмел обидеть, как… — он замолчал, не договорив.

Я замерла, боясь пошевелить даже пальцем. Артём Картамазов, человек-ураган, человек, который привык брать всё силой, говорил о детях с такой нежностью, которая пугала меня сильнее его самого яростного гнева. Эта нежность была ловушкой, самой коварной из всех возможных.

— Если родится дочь, — он чуть сильнее прижал меня к себе, почти до боли, — назовем её Тасей. Тасенька. Красиво звучит, правда? Моя маленькая Тася Картамазова. Я ей весь мир к ногам положу. Никто пикнуть в её сторону не посмеет.

На душе стало тепло от его объятий, физическая близость брала своё, но этот холодный страх перед будущим, где я навсегда, кандалами связана с ним, никуда не исчез.

Ночь прошла в непривычной, почти звенящей тишине, которую лишь изредка нарушал скрип половиц в коридоре. Папа за ночь вставал раза три «попить водички», на самом деле — проверить, не пустует ли диван в зале, на котором уложили Артёма. Артём всё понимал, поэтому даже не пытался прокрасться в мою комнату, хотя я всю ночь лежала без сна, прислушиваясь к звукам за дверью. Его присутствие ощущалось во всем доме: тяжелая, плотная энергия, которая странным образом убаюкивала и пугала одновременно. Казалось, сам воздух в доме стал гуще.

Я проснулась рано, когда серое январское утро только начало просачиваться сквозь морозные узоры на окнах. В доме было прохладно — за ночь печь остыла. Я натянула теплый свитер крупной вязки и мягкие домашние штаны, стараясь не шуметь. Родители еще спали, их мерное дыхание доносилось из спальни, создавая иллюзию былого покоя.

Когда я зашла на кухню, Артём уже был там. Он уже успел сходить в сарай за углем и дровами. Сейчас он стоял на коленях перед открытой дверцей печи, сосредоточенно разжигая огонь. В тусклом свете его профиль казался высеченным из камня — хищный, резкий, красивый той пугающей красотой, которая сулит только беды. Блики от первых искр играли на его руках.

— Доброе утро, — прошептала я, подходя к плите.

— Доброе, малая, — он обернулся, и его взгляд мгновенно потеплел, теряя ту жесткость, с которой он смотрел на пламя. — Иди сюда. Замерзла?

Я подошла, движимая каким-то внутренним магнитом, и он тут же обхватил мои колени руками, притягивая к себе, пока он всё еще сидел на корточках. Я запустила пальцы в его жесткие волосы, чувствуя, как от него пахнет морозом, дымом и чем-то родным, мужским.

Мы молчали, пока в печи весело не затрещали дрова, пожирая сухую растопку. Огонь разгорался, наполняя кухню живым теплом и отбрасывая длинные тени на стены.

Я начала возиться у стола, пытаясь занять руки: нарезала хлеб, ставила чайник, доставала масло. Артём встал позади, обнимая меня за талию и прижимаясь всем телом к моей спине. Его руки — большие, мозолистые, привыкшие к силе и боли — сейчас были невероятно нежными. Он уткнулся носом в мою шею, вдыхая запах волос, и я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно надламывается.

— Знаешь, как я соскучился? — прохрипел он мне в самое ухо. — Эти две недели без тебя… как в камере-одиночке. Вроде люди вокруг, дела, разборки какие-то, а дышать нечем. Всё не то. Всё не так.

Я развернулась в его объятиях, не смело кладя руки ему на плечи. Моя ненависть к нему в такие моменты казалась чем-то далеким, почти нереальным чувством. Была только эта близость, это тепло и странная, пугающая потребность чувствовать его рядом.

— Я тоже… думала о тебе, — честно призналась я, опуская глаза, потому что выдержать его прямой взгляд было невозможно.

Артём приподнял мой подбородок, заставляя смотреть на него. Его поцелуй был глубоким, жадным, полным накопившейся тоски и желания. Он подсадил меня на край подоконника, раздвигая мои колени и вжимаясь своим телом в моё. Его ладонь скользнула под свитер, обжигая кожу холодом после улицы, а затем уверенно опустилась ниже, сминая домашнюю ткань.

Я судорожно выдохнула, когда его пальцы нырнули под резинку моих штанов. Всё происходило так близко к спальне родителей, в самом сердце моего детства, что адреналин смешивался со стыдом, усиливая каждое ощущение в десять раз. Каждое мимолетное касание ощущалось как удар током.

— Артём, нельзя… услышат… мама скоро встанет… — пыталась я протестовать, но мои руки уже сами тянулись к его затылку, притягивая ближе, углубляя поцелуй.

— Тише, малая, я всё контролирую, — прошептал он, накрывая мои губы своими.

Его пальцы двигались ритмично, властно, безошибочно находя те точки, от которых у меня темнело в глазах. Он ласкал меня так, будто хотел компенсировать все эти дни разлуки, будто хотел заново заклеймить меня своей собственностью. Влага, которую он почувствовал, заставила его победно ухмыльнуться прямо в поцелуй. Я выгибалась в его руках, кусая губы, чтобы не застонать в голос и не разбудить спящий дом. Мир сузился до этого тепла от печи и электрических разрядов, которые его пальцы посылали в мой мозг. Когда волна оргазма накрыла меня, я до боли вцепилась в его плечи, пряча лицо в изгибе его шеи и судорожно глотая воздух.

Артём еще долго не отпускал меня, просто прижимая к себе и покачивая из стороны в сторону, пока моё дыхание не выровнялось.

— Моя, — тихо повторил он, целуя меня в висок. — Только моя. Запомни это раз и навсегда. Куда бы ты ни уехала, с кем бы ни была — ты моя.

Аромат свежих сырников уже вовсю гулял по кухне, когда родители, привлеченные запахом кофе и треском огня, вышли к завтраку. Папа, на удивление, даже обменялся с Артёмом парой фраз о погоде и о том, что надо бы расчистить дорожку к колодцу. Казалось, утро будет идеальным, тихим и по-настоящему семейным, но в калитку забарабанили — громко, требовательно, срывая Дружка на истошный, захлебывающийся лай.

— Я открою, — сказала я, накидывая на плечи старую куртку и чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

На пороге стоял дядя Архип. Он выглядел ужасно: глаза красные, небритый, волосы всклокочены, от него веяло холодом и какой-то лихорадочной, темной злобой. Дядя Архип был братом-близнецом моего отца, но сейчас они казались чужими людьми, принадлежащими к разным мирам.

— Где она?! — рявкнул он, едва я открыла ворота. Он шагнул ко мне, не дожидаясь приглашения, и больно, до синяков, вцепился в мои плечи, встряхивая так, что голова мотнулась. — Что вы с ней сделали в этом своем городе?! Инга… она мне по телефону такое несла! Кричала, материлась, сказала, что домой не вернется никогда! Что мы ей жизнь испортили! Она стала другой, Лера! Гнилой какой-то! Это всё ты!

— Дядя Архип, пустите, мне больно… я ничего не делала… — я пыталась вырваться, но он только сильнее сжимал пальцы, его лицо было искажено гримасой боли и ярости.

— Это ты виновата! Ты за ней не смотрела! Ты там в своих конспектах зарылась, а сестру просмотрела! Говори правду, что с ней случилось?! С кем она связалась?! Кто её испортил?! — он почти кричал мне в лицо, брызгая слюной, и я видела в его глазах безумный страх отца, который понимает, что окончательно теряет ребенка, но вместо того, чтобы заглянуть в себя, ищет виноватого снаружи.

Я не успела ответить. Из дома пулей вылетел Артём. Я даже не увидела движения — просто смазанная черная тень, рывок, и я оказалась свободна. Артём не стал размениваться на слова или предупреждения: коротким, мощным толчком в грудь он отбросил дядю Архипа от меня так, что тот едва удержался на ногах, отлетев к самому штакетнику.

— Еще раз тронешь её хоть пальцем — руку вырву, — голос Артёма был тихим, вибрирующим от такой ярости, что Дружок в будке мгновенно заткнулся и забился в самый угол.

Артём загородил меня собой, его спина была напряжена как стальная пружина под огромным давлением, а костяшки пальцев на сжатых кулаках побелели. Я видела, как его буквально колотит от злости — он был в шаге от того, чтобы сорваться и превратить лицо моего дяди в кровавое месиво. В нем проснулся тот зверь, которого я так боялась.

Следом выбежал мой папа, на ходу застегивая куртку. Он мгновенно оценил ситуацию, увидев испуганную меня и разъяренного Артёма. Папа выставил руку перед Артёмом, преграждая ему путь и чувствуя исходящую от него угрозу.

— Артём, назад! — жестко приказал папа. — Я сам. Это мой дом и моя семья. Слышишь? Отойди к Лере.

Артём нехотя сделал шаг назад, но взгляда с Архипа не свел. Папа подошел к брату, который тяжело дышал, привалившись к штакетнику и хватаясь за сердце.

— Ты на кого руку поднял, Архип? — папа говорил тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в криках дяди. — На дочь мою? Забыл, кто перед тобой? Ты в своем уме — приходить в мой дом и швырять моего ребенка?

— Она знает! Она молчит! Инга стала чужой, Федор! Она… она как дрянь последняя по телефону со мной… Смеется, говорит, что нашла нормальную жизнь! — Архип закрыл лицо руками, его плечи затряслись в беззвучном рыдании. Это было жалкое и страшное зрелище.

— А теперь слушай меня, брат, — папа подошел вплотную, глядя Архипу прямо в глаза. — Я люблю Ингу, она мне как родная. Но то, что она сейчас творит — это твоя вина. Твоя и Галины. Вы ей в жопу дули с пеленок, всё позволяли, баловали, от любой ответственности отмазывали. Она выросла и поняла, что ей всё можно, что за её ошибки всегда заплатят другие. Город её не менял, Архип. Город просто сорвал с неё фантик, который вы так долго и старательно клеили. Она всегда была такой, ты просто не хотел видеть.

Дядя поднял голову, пытаясь что-то возразить, но папа не дал ему вставить и слова:

— И запомни: еще раз ты хоть голос на Леру повысишь, хоть за руку дернешь — я забуду, что мы одной крови. За дочь я не прощу никого. Даже тебя. Уходи. Приди в себя, протрезвей от своей злобы, а потом будем разговаривать как люди.

Артём в это время прижал меня к себе, обхватив со спины. Я чувствовала, как его сердце колотит по моим лопаткам тяжелыми, глухими ударами, как молот по наковальне. Он весь был как натянутый трос, готовый лопнуть в любую секунду. Его руки на моих плечах дрожали от сдерживаемой агрессии, которую он не смог выплеснуть.

Дядя Архип посмотрел на нас — на папу, на меня, на Артёма, который смотрел на него взглядом хладнокровного палача — и, ничего не сказав, побрел к своей калитке, понурив голову. Его фигура на фоне белого снега казалась маленькой и сломленной.

Мы вернулись в дом в тяжелом, гнетущем молчании. Сырники на столе остыли, и аппетит пропал у всех окончательно. Папа сел на стул, тяжело выдохнул, прикрыв глаза рукой, и посмотрел на Артёма. Тот стоял у окна, сверля взглядом пустой двор, всё еще не в силах окончательно расслабиться.

— Спасибо, что вступился, — негромко сказал папа Артёму, и в его голосе прозвучало некое подобие уважения. — Но в следующий раз дай мне разобраться с семьей самому. Тебе в это лезть не стоит.

— За неё — не дам, — отрезал Артём, даже не обернувшись. — Мне плевать на ваши родственные связи. Кто её тронет — тот мой враг. И неважно, дядя это, брат или черт лысый.