Глава 24

Артём Картамазов

Я стоял у калитки, сжимая в одной руке пакеты с коньяком и пледом, а другой придерживая этого ебаного гигантского медведя, который так и норовил выскользнуть. Сука, в «Бастионе» за карточным столом на кону стояли миллионы и жизни, я смотрел в стволы волын и не моргал, но никогда, мать его, не потел так, как сейчас, перед этим аккуратным забором в тихом пригороде.

Воздух здесь был такой чистый, что аж легкие резало. Он не вонял выхлопными газами, гарью или перегаром подворотен. Здесь пахло чем-то уютным, глубоко запрятанным в памяти — то ли печкой, то ли свежими пирогами. От этого запаха меня аж подташнивало с непривычки. Это был запах жизни, к которой я не имел никакого отношения. Я чувствовал себя куском грязи на белоснежном скатерти.

Раздался щелчок замка, и калитка открылась. На пороге стояла женщина. Я замер, и на секунду мне показалось, что время крутануло петлю: я смотрел на Леру через двадцать лет. Один в один. Та же гордая осанка, те же тонкие черты лица, та же порода, которую не скрыть за простым домашним платьем. Только взгляд у неё был не мой — не колючий и загнанный, а спокойный, наполненный каким-то внутренним светом. Валентина Николаевна, значит.

Красивая тетка, ничего не скажешь. Теперь понятно, в кого моя малая такая породистая уродилась. В этом доме явно не было места шлюхам и подонкам, и моё присутствие здесь казалось ошибкой в коде реальности.

— Здравствуйте, — произнесла она, и в её голосе послышалось искреннее, почти детское удивление.

Она переводила взгляд с моей черной, вызывающе тонированной «девятки», припаркованной у обочины, на меня — парня со свежими ссадинами на костяшках, облаченного в черную кожу, и на этого нелепого белого медведя. Картинка в её голове явно не клеилась. Я выглядел как бандит, который ошибся адресом при наезде.

Я постарался сделать максимально вежливое лицо, хотя внутри всё клокотало от желания развернуться и уебать отсюда по газам.

«Спокойно, Картамаз, дыши ровно. Не пугай женщину, ты сейчас — порядочный кавалер, а не цепной пес, собирающий долги по кабакам».

— Добрый вечер. Я к Лере. Меня Артём зовут, я её... парень, — это слово я произнес с особым нажимом, будто ставил клеймо. Оно ощущалось на языке странно, почти святотатственно. В моем мире были «бабы», «телки», в крайнем случае «подруги». А «парень» — это из другой, книжной жизни.

На лице Валентины Николаевны отразился настоящий шок. Брови взлетели вверх, губы чуть приоткрылись, рука невольно потянулась к воротнику.

— Парень? Лерочки? — она растерялась, суетливо поправляя прядь волос. — Но она... она ничего не говорила. Мы и не знали, что у неё кто-то есть. Она всегда только об учебе, о чертежах...

«Ну еще бы она сказала, — хмыкнул я про себя, чувствуя, как желчь подкатывает к горлу. — Кому охота признаваться родителям, что связалась с местным дьяволом? Что спит с парнем, который её запугал, и у которого руки по локоть в дерьме?» Но вслух я выдавил из себя почтительную, почти голливудскую улыбку, от которой сводило скулы:

— Наверное, сюрприз хотела сделать. А я вот решил не дожидаться официальных приглашений, приехал поздравить. Сами понимаете, чувства...

Валентина Николаевна еще пару секунд разглядывала меня, видимо, пытаясь найти во мне хоть что-то, что могло привлечь её «светлую девочку». Но вежливость и гостеприимство, впитанные ею с молоком матери, победили шок.

— Ох, ну что же мы на пороге... Заходите, Артём. Проходите во двор, на улице мороз, нечего стоять.

Она распахнула калитку шире. В этот момент из-за угла дома выскочил здоровенный пес — какой-то овчароид с мощной грудью и умными глазами. Он зашелся басовитым, предупреждающим лаем, от которого задрожал воздух. Я инстинктивно напрягся. Моё тело, привыкшее к постоянным атакам, отреагировало само: плечо дернулось, свободная рука сжалась в кулак. Я не боялся собак, я привык их подавлять, но эта махина выглядела так, будто она охраняла не просто дом, а саму чистоту этого места от таких, как я.

— Дружок, на место! Фу! — скомандовала мать Леры, подхватывая пса за ошейник и уводя в сторону большой добротной будки. — Артём, вы не бойтесь, он не кусается, просто чужих не любит. Хороший он, добрый, просто верный. Он у нас за Леру горой.

«Хороший, добрый, верный... — подумал я, провожая пса тяжелым взглядом. — Как и всё в этом гребаном доме. Одному мне здесь место за решеткой или в канаве».

Я прошел по идеально вычищенной от снега дорожке к крыльцу. Каждый шаг по этой плитке отдавался в ушах громом. И тут дверь дома распахнулась. На порог вышла Лера.

На ней был какой-то огромный домашний свитер, волосы рассыпаны по плечам, лицо без грамма косметики, расслабленное и... счастливое. Было. Ровно до той микросекунды, пока её взгляд не зацепился за мою фигуру.

Я буквально физически увидел, как из неё вытекает жизнь. Она побелела так быстро, что стала почти прозрачной, как фарфоровая кукла. Глаза округлились, рука судорожно вцепилась в дверной косяк, и я услышал, как заскрипело дерево под её ногтями. Она смотрела на меня так, будто я — воплощенный кошмар, который просочился сквозь закрытые ставни. Полное непонимание того, как её личный ад нашел дорогу в её персональный рай.

— Артём?.. — прошептала она, и её голос сорвался, превратившись в едва слышный хрип, полный боли и страха.

— Привет, малая, — я шагнул к ней, стараясь выглядеть максимально непринужденно. — Сюрприз. Соскучился — сил нет. Решил, что праздник без меня — это не праздник.

Я подошел вплотную, чувствуя, как от неё веет этим ледяным, сковывающим страхом. Она пахла ванилью и теплом, и этот запах сводил меня с ума, заставляя желать её еще сильнее. Я играл роль, и отступать было поздно. Я наклонился и по-хозяйски, твердо чмокнул её в холодные, дрожащие губы.

— Это тебе, — я буквально впихнул ей в руки этого неподъемного медведя. Он был раза в три шире её, и Лера едва не пошатнулась под его весом, почти полностью скрывшись за белой меховой тушей. — Там в лапах еще кое-что есть, подарок. Посмотришь потом, когда останемся одни.

— Проходите в дом, на улице мороз, — засуетилась Валентина Николаевна, подталкивая нас в спины. — Артём, раздевайтесь, проходите. Лера, ну что ты застыла, как памятник? Проводи гостя, предложи чаю.

Мы вошли в прихожую. Здесь пахло хвоей — в углу стояла наряженная елка, мерцая огоньками. Под потолком висела какая-то мишура. Всё было так по-простому, так по-настоящему, что у меня свело челюсть. Я аккуратно поставил пакеты с элитным бухлом и пледом на пол и начал разуваться. Снимать тяжелые берцы в таком чистом доме было странно — я чувствовал себя голым, лишенным своей привычной защиты. Каждый мой шаг по ковру казался мне осквернением. Я прошел вслед за Лерой, которая двигалась как заведенный манекен, на кухню.

Там, за большим дубовым столом, сидел мужчина. Крепкий, с проседью на висках, в простой фланелевой рубашке. У него был очень тяжелый, проницательный взгляд человека, который много видел и которого трудно обмануть. Он не суетился, не вскакивал с радушными криками. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни капли того гостеприимства, что у его жены. Это был взгляд матерого волка, который учуял чужака на своей территории.

«Ну вот и финал, Картамаз, — пронеслось в голове, и азарт битвы привычно заколотил в висках. — Папаша в деле. Сейчас проверим, насколько твоя легенда крепка».

— Здравствуйте, — сказал я, останавливаясь в дверях кухни и расправляя плечи.

— Федор, ну что ты сидишь, как на похоронах? — Валентина Николаевна вспорхнула вокруг мужа, забирая у меня из рук пакет с коньяком. — Посмотри, какой гость к нам пожаловал! Это Артём, друг нашей Лерочки. Сюрприз нам устроили, представляешь?

Она так активно намекала мужу «веди себя прилично», что это почувствовал бы даже глухой. Но Федор Иванович был из тех мужиков, на которых такие женские маневры работали слабо. Он медленно перевел взгляд с пакета на мои руки. Мои татуировки предательски торчали из-под воротника и манжет, а разбитые в кровь костяшки — результат вчерашней «беседы» с должником в подсобке — буквально кричали о моем истинном роде деятельности. Старый волк. Он нутром чуял запах крови и пороха, исходящий от меня, как бы я ни пытался залить его дорогим парфюмом.

Лера стояла рядом, белая как мел, прижимая к себе этого гребаного медведя. Она выглядела так, будто сейчас упадет в обморок.

— Мне... мне нужно поговорить с Артёмом! — вдруг выпалила она, перебивая затянувшееся молчание.

Она вцепилась мне в куртку и буквально потащила за собой. Не в свою комнату — видать, понимала, что если она заведет меня в спальню, отец прямо там за столом и достанет двустволку из-под дивана, — а в зал, к елке.

Как только мы оказались в зале, она резко развернулась, всё еще не выпуская медведя из рук. Щеки у неё полыхали таким яростным румянцем, что можно было прикуривать.

— Ты с ума сошел?! — зашипела она, переходя на свистящий шепот. — Картамазов, ты что здесь делаешь? Как ты меня нашел? Зачем ты приехал?! Ты понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты разрушил мой мир!

— Тише ты, — я приложил палец к её губам, подходя вплотную и заставляя её вжаться в спинку дивана. — Шипи потише, а то папаша решит, что я тебя тут насилую. Нашел — значит, надо было. Соскучился. Я имею право навестить свою невесту или нет?

— Какую невесту?! — её глаза округлились ещё сильнее. — Ты им наврал! Они же теперь... они же будут спрашивать о свадьбе, о родителях! Артём, уезжай, пожалуйста. Умоляю тебя. Пока папа не начал задавать вопросы, на которые ты не сможешь ответить. Он же тебя насквозь видит!

Я усмехнулся, глядя, как она нервно теребит мех медведя. Несмотря на весь свой праведный гнев и ужас, она не отпускала игрушку. Она буквально зарывалась пальцами в мягкий ворс, и я видел, как её взгляд то и дело соскальзывает на морду этого плюшевого гиганта. В ней боролись взрослая женщина, попавшая в капкан к бандиту, и маленькая девочка, которой никогда не дарили таких подарков.

— Нравится мишка? — я перехватил её взгляд, смягчая тон до почти нежного. — Не зря я его полгорода тащил в багажнике?

Лера на секунду запнулась. Гнев в её глазах на мгновение уступил место чему-то совсем другому — чистому, уязвимому. Она закусила губу, и я увидел, как на её ресницах заблестели слезинки. Черт, она была такой сильной со мной в моей квартире, такой холодной в университете, а сейчас — девчонка девчонкой. И эта её беззащитность била меня под дых сильнее любого кастета.

На душе вдруг стало на удивление тепло. Не то паскудное торжество, когда я выигрываю крупный банк, а какая-то новая, пугающая уверенность. Я не ошибся. Я знал, что ей зайдет. Я знал её лучше, чем она сама себя знала в этот момент. Она хотела этой сказки, даже если сказку принес сам черт.

— Артём... он огромный, — пробормотала она, на мгновение забыв, что должна меня ненавидеть. — Зачем ты это сделал? Это же... это слишком.

— Для тебя нет такого понятия «слишком», малая, — я протянул руку и аккуратно убрал прядь волос с её лица. Она вздрогнула, как от удара током, но не отшатнулась. — И не спорь со мной. Сейчас мы выйдем на кухню, сядем за стол, и ты будешь мило улыбаться. Расскажешь, какой я замечательный. Я буду самым приличным зятем в мире, обещаю. Главное — не паникуй и не выдавай нас. Я всё разрулю. Я всегда всё разруливаю, ты же знаешь.

— Зятем... — она едва не задохнулась от моей наглости. — Ты невыносим, Картамазов. Ты просто чудовище.

— Знаю. За это и любишь, — я подмигнул ей, хотя понимал, что про «любовь» это я загнул, чтобы позлить её еще больше. Хотя, глядя в её глаза, я уже ни в чем не был уверен.

Я слышал, как на кухне загремели тарелки — Валентина Николаевна вовсю хозяйничала, а Федор Иванович, судя по гробовой тишине, продолжал сидеть в засаде, затачивая ножи своим взглядом. Предстоял самый тяжелый ужин в моей жизни.

— Артём, Лерочка! Идите к столу, всё остынет! — донесся ласковый голос матери.

Я поправил воротник, глубоко вздохнул, стараясь отогнать привычные матерные обороты подальше в подсознание. Нужно было фильтровать базар так, как никогда раньше. Мы вернулись на кухню. Стол уже ломился от еды: домашние соленья, дымящаяся картошка с укропом, нарезка из домашнего сала, какие-то невероятно пахнущие грибочки. Валентина Николаевна порхала вокруг, расставляя приборы, а Федор Иванович сидел во главе, как скала, неподвижный и суровый. Он уже открыл мой коньяк. Тяжелый аромат выдержанного дуба и ванили заполнил комнату, смешиваясь с запахом домашней еды.

— Присаживайся, Артём, — голос отца звучал ровно, но в нем слышался звон стали. — В ногах правды нет. У нас в доме гость — это закон. Но гость должен знать свое место.

Я сел напротив него, стараясь сохранять расслабленную позу, хотя мышцы спины были натянуты, как струны. Лера пристроилась рядом, буквально вжавшись в край табурета, будто готова была сорваться с места в любую секунду. Она не ела, только судорожно терзала салфетку под столом. Я чувствовал её дрожь даже через пространство между нами.

— Ну, рассказывай, гость дорогой, — Федор Иванович разлил коньяк по стопкам. — Нам с матерью очень интересно, где это наша отличница, наша гордость, такого кавалера высмотрела. Как познакомились-то? В библиотеке небось?

Я аккуратно взял стопку, контролируя каждое микродвижение пальцев, чтобы не выдать дрожь или агрессию. В голове быстро щелкали тумблеры, выстраивая легенду, которую я сочинил по дороге. Маты, которые обычно составляли семьдесят процентов моей речи, я запер на замок в самом темном углу мозга.

— В университете, Федор Иванович, — ответил я, глядя ему прямо в глаза, «зрачок в зрачок». Нельзя отводить взгляд — такие мужики чуют слабость за версту и тут же рвут глотку. — Я по делам заезжал на архитектурный факультет, к декану... там её в коридоре и встретил. Мимо такой девушки пройти невозможно, сами понимаете. Увидел — и всё, пропал.

Лера поперхнулась чаем и закашлялась, а Валентина Николаевна расплылась в восторженной улыбке, всплеснув руками.

— Ой, как романтично! Прямо как в кино! Артём, а вы сами чем занимаетесь? Кем работаете? Выглядите так... представительно. Солидно.

«Солидно, — подумал я про себя, вспоминая вчерашний разгром в клубе и кровь на зеленом сукне. — Блять, если бы вы знали, насколько "солидно" я выгляжу в луже чужой юшки».

— Логистикой занимаюсь, — соврал я, почти не моргнув глазом. Это была полуправда: я действительно перевозил грузы, только грузы эти часто не имели накладных. — Складские помещения, перевозки по области. Работа нервная, ответственная, требует постоянного контроля. Но прибыльная. У меня своя бригада, техника. Сейчас вот расширяться планирую, квартиру в центре присматриваю побольше. Чтобы семья могла в достатке жить.

Отец Леры прищурился, медленно пригубив коньяк. Он явно взвешивал каждое моё слово, просеивал мою речь через мелкое сито своего опыта.

— Логистика — дело хорошее. Нужное дело. А лет-то тебе сколько? Выглядишь ты, Артём, явно постарше нашей Лерки. У неё еще ветер в голове, хоть и умница. А у тебя взгляд... поживший.

— Скоро двадцать четыре, — ответил я коротким кивком. — Жизнь рано заставила повзрослеть. В наше время, сами знаете, если зубы не покажешь — съедят.

— Молодой еще, а уже своё дело, — хмыкнул Федор Иванович, и в его голосе промелькнула тень уважения, смешанная с глубоким недоверием. — Коньяк хороший привез, понимаешь в этом деле. Но вот что я тебе скажу, Артём... Руки у тебя не как у директора офиса. Костяшки сбиты, шрамы на руках старые. На складах сам мешки таскаешь или с проверками часто в драки вступаешь? Или, может, боксом занимаешься на досуге?

Атмосфера за столом мгновенно стала свинцовой, тяжелой. Смех Валентины Николаевны смолк. Лера застыла, перестав дышать. Я почувствовал, как под столом её рука вцепилась в мою джинсу — она пыталась то ли поддержать меня, то ли остановить.

— Бывает, приходится и порядок наводить, — я не отвел взгляда ни на миллиметр. Мы сцепились взглядами, и в этот момент на кухне шла невидимая война. — Район у нас не самый спокойный, сами знаете. На производстве всякое случается: люди разные приходят, дисциплина иногда хромает. Приходится показывать, кто хозяин. Техника безопасности, она такая... иногда подводит.

Валентина Николаевна тут же засуетилась, разряжая обстановку, почувствовав, что разговор заходит в опасное русло:

— Ой, Федор, ну что ты в самом деле прицепился к мальчику! Как на допросе в милиции! Дай человеку поесть спокойно. Артём, попробуйте грибочки, сама мариновала, по осени в лесу собирали. Лерочка, ну что ты молчишь, как воды в рот набрала? Рассказала бы, как Артём за тобой ухаживает, какие цветы дарит.

Лера подняла глаза, в которых плескался первобытный ужас. Она посмотрела на меня, потом на отца. В её взгляде была мольба о спасении.

— Он... он очень внимательный, мам, — выдавила она, и её голос предательски дрогнул. — Всегда встречает после занятий, если поздно. Защищает меня. Я с ним... чувствую себя в безопасности.

Я усмехнулся про себя, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться от абсурдности ситуации. «Защищает». Если бы эти святые люди знали, что защищать её нужно в первую очередь от меня, от моих методов и от того шлейфа грязи, который тянется за мной по всему городу.

Федор Иванович снова наполнил стопки. Его рука была твердой, как гранит.

— За защиту — это правильно. Это по-мужски, — веско сказал он, глядя мне прямо в душу. — Дочь у нас одна. Единственная радость, свет в окошке. Мы с матерью жизнь на неё положили, чтобы она в люди вышла, чтобы чистой была. Если кто обидит, если кто посмеет этот свет погасить — я из-под земли достану и хребет переломаю собственноручно, невзирая на чины, деньги и твою «логистику». Понимаешь меня, Артём? Я не шучу.

— Понимаю вас прекрасно, Федор Иванович, — ответил я, чувствуя, как внутри закипает привычная, темная злость, но я её подавил, загнал вглубь силой воли. — Я своих в обиду тоже не даю. У нас с вами в этом плане взгляды полностью сходятся. Семья — это святое.

Мы выпили. Коньяк обжег горло, но не принес расслабления. Мать Леры продолжала щебетать, подкладывая мне еду, расхваливая таланты дочери, а отец всё так же сверлил меня взглядом, будто пытался просветить рентгеном мою биографию до самого восьмого колена.

На душе было странно. С одной стороны — непривычное тепло от этого дома, от заботы мамы Леры, от запаха настоящей еды... С другой — дикий, животный холод от осознания, что я здесь — чужой. Я — вирус, проникший в чистую, здоровую систему. И рано или поздно эта система распознает меня и попытается выплюнуть. Или я уничтожу её изнутри.

— Лера, — я повернулся к ней, игнорируя тяжелый взгляд отца, который, казалось, прожигал мне висок. — Ты подарок-то посмотрела? Медведь большой, может, там в лапах что-то потерялось? Посмотри внимательно, я долго выбирал.

Федор Иванович тяжело поднялся из-за стола, отодвинув пустую стопку. Его взгляд, до этого просто подозрительный, стал холодным и режущим, как бритва. Он принял решение.

— Валентина, Лера, — веско произнес он, и в комнате сразу стало тихо. — Ступайте в зал, посмотрите, что там Артём привез. Разберитесь с подарками. А нам с молодым человеком подышать надо на свежем воздухе. Дела мужские обсудить, без лишних ушей.

Лера бросила на меня взгляд, полный такого отчаяния и немого вопроса «Ты выживешь?», что мне на секунду захотелось всё бросить и увести её отсюда прямо сейчас. Но я лишь едва заметно кивнул ей — мол, всё под контролем. Мать, почувствовав градус напряжения, быстро подхватила дочь под локоть и увлекла к выходу. Как только дверь за ними закрылась, Федор Иванович кивнул мне на выход.

Мы вышли на крыльцо. Морозный воздух моментально выветрил запах еды и коньяка, ударив в лицо ледяной свежестью. Дружок в своей будке снова зашелся хриплым лаем, рванувшись на цепи так, что будка заходила ходуном, но хозяин коротко цыкнул на него, и пес затих, меня желтых глаз.

Федор Иванович встал на нижней ступеньке, спиной к свету из окна, превратившись в темный, массивный силуэт.

— Давай сразу, Тёма, без логистики и твоих сказок про университеты, — начал он, и в его голосе больше не было даже тени гостеприимства. — Ты мне не нравишься. С первой секунды не понравился. От тебя пахнет не офисом, а порохом, дешевым пафосом и большими проблемами. У меня на таких, как ты, чуйка с девяностых осталась — тогда таких пачками в лесах находили.

Я молча достал из кармана пачку сигарет, чиркнул «Зиппо». Огонек на мгновение ярко осветил моё лицо — ссадины, жесткие складки у рта и взгляд, который я больше не считал нужным прятать. Притворяться «хорошим мальчиком» перед этим мужиком было бессмысленно — он видел меня насквозь, до самой черной сути.

— Было бы странно, если бы я вам понравился, Федор Иванович, — выдохнул я густую струю дыма. — Я не из тех, кого отцы мечтают видеть рядом с дочерьми-отличницами. Я из другого теста.

— Точно. Так какого хрена ты здесь забыл? Зачем тебе моя дочь? Зачем ты портишь ей жизнь? — он шагнул ближе, и я увидел, как его огромные кулаки сжались до белизны. — Она у нас девочка правильная, чистая. Книжки, чертежи, мечты об архитектуре... А ты? Ты же её сломаешь, об колено переломишь и не заметишь. Ты — грязь, Артём. А грязь к чистому листу не прилипает, она его только пачкает.

Внутри что-то болезненно кольнуло. Он бил в самую точку, в то самое место, которое я сам пытался залить водкой и забыть. Я затянулся так сильно, что кончик сигареты вспыхнул ярко-алым, освещая мой оскал.

— Я люблю её, — сказал я, и это признание перед чужим, враждебно настроенным мужиком далось мне труднее, чем любой допрос в ментовке. — Понимаю ваши переживания. И врать больше не буду. Мы спим вместе. Бывает, она живет у меня. Не смотрите на неё косо, Федор Иванович. Это я... я её соблазнил, я её затащил в свою жизнь. Я за это отвечу по полной. Если хотите — бейте, я даже сдачу не дам. Имеете полное право. Но она ни в чем не виновата. Она осталась той же вашей Лерой, только... со мной.

Я видел, как у него на шее запульсировала жилка. Казалось, он сейчас реально сорвется и впечатает меня в стену дома, и я, честно говоря, не был уверен, что заслуживаю другого обращения. Его честная, светлая дочь и такой урод, как я.

— Ты её не заслуживаешь, — процедил он сквозь зубы с такой ненавистью, что мне стало холодно.

— Знаю. Не заслуживаю, — честно ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Она — лучшее, что я видел в этой жизни. Единственное светлое пятно в моей помойке. И я её не отпущу. Я уважаю вас, уважаю вашу жену. Вы её такой вырастили... . Дайте мне шанс. Я буду её защищать так, как никто другой не сможет. Волос с её головы не упадет, пока я дышу. Мои враги до неё не дотянутся, я костьми лягу.

Федор Иванович долго молчал. Слышно было только, как ветер свистит в проводах и как скрипит снег под его тяжелыми ботинками. Он был мудрым мужиком. Он понимал: Лера уже не ребенок. И раз она пустила меня в свою жизнь, раз она не кричит о помощи, а смотрит на меня ТАК — значит, это её выбор, её крест. Он доверял своей дочери больше, чем ненавидел меня.

— Слушай меня внимательно, Артём, — он заговорил тихо, но от этого голоса у меня по спине пробежал холодок, какого не было даже на стрелках с Боксёром. — Я Леру знаю лучше всех на свете. Если она с тобой — значит, нашла в тебе что-то, чего я пока не вижу в упор. Но предупреждаю один раз. Если я узнаю, что ты её обидел, если из-за тебя она хоть слезу прольет или, не дай бог, с ней что-то случится из-за твоих мутных «дел»... Я тебя сам в этом лесу закопаю. Найду способ, поверь старому железнодорожнику. И никакие твои «пацаны» и связи тебя не спасут. Понял меня?

— Понял, Федор Иванович, — я затушил бычок о подошву своего берца и кивнул. — Я услышал вас. Каждое слово.

Он еще пару секунд буравил меня взглядом, пытаясь найти хоть тень лжи, а потом коротко, по-мужски кивнул на дверь.

— Пошли в дом. Мать там небось уже извелась вся, корвалол пьет. И медведя своего забери из зала, он полкомнаты занял, дышать нечем.

Я шел за ним и чувствовал, как с плеч свалилась тонна свинца. Самый страшный допрос в моей жизни был окончен. Я не рассказал ему про «Бастион», про то, как на самом деле Лера оказалась в моей постели... Это была моя тайна, мой личный грех, который я буду искупать перед ней всю оставшуюся жизнь. Но сейчас я получил главное — негласное право быть рядом.

Когда мы зашли на кухню, Лера и её мать сидели за столом. Лера мгновенно вскочила, сканируя наши лица на предмет повреждений. Увидев, что мы оба целы, она медленно выдохнула, и на её лицо вернулись краски.

— Ну что, поговорили? — робко спросила Валентина Николаевна.

— Поговорили, мать, — буркнул Федор Иванович, усаживаясь на свое место. — Нормальный парень. Резкий только, как понос, но деловой. Пусть остается. Чай неси, зять будущий коньяком угостил, теперь и сладкого можно.

Лера посмотрела на меня, и в её глазах я прочитал такую смесь облегчения, благодарности и... чего-то еще, от чего у меня в груди стало тесно. Я подмигнул ей. Сегодня я выиграл самую важную партию в своей жизни. И на кону была не куча резаной бумаги, а право на этот запах печки, на эту елку и на эту девушку, которая теперь смотрела на меня совсем другими глазами.