Глава 23

Артём Картамазов

За окном «Бастиона» бесновался январь. Ветер выл в щелях этого старого бетонного гроба, как побитый пес, швыряя в заколоченные окна горсти колючего снега. Но внутри, в глубине коридоров, где располагались приватные кабинеты, было жарко. Здесь стоял свой, особый микроклимат. Пахло дорогим табаком, терпким коньяком и тем самым специфическим, едким, кислым потом, который выделяет человек, когда на кону стоит не просто пачка хрустящих купюр, а его репутация, его будущее или, что чаще, сама жизнь.

Подготовка к этой встрече началась за три дня. Мы с Валетом практически не выходили из каморки за основным залом, зарывшись в картах по самые уши. Перед нами на дубовом столе горой лежали блоки «Bicycle» и «Bee» — абсолютно новые, в заводской слюде. Я заказывал их через подставных лиц в разных концах города, чтобы, не дай бог, исключить любую возможность подмены со стороны этих областных «гостей».

— Тём, ну нахрена нам столько этого добра? — Валет, щурясь от дыма дешевой сигареты, тёр заспанные глаза, вскрывая очередную пачку. — Мы же, блять, не казино открываем.

— Потому что эти черти из области не лохи, Валет, — я методично перебирал карты, рассматривая каждую рубашку под мощной лупой. — Они привезут свои колоды.

Запечатанные. И мы должны знать их «заводской почерк» наизусть, как свои пять пальцев. Если у них будет хоть малейший перекос в типографской краске или лишняя точка в орнаменте — я должен это увидеть раньше, чем первая карта коснется сукна. Иначе нам пиздец.

Я искал микроскопические дефекты печати — те самые «метки гостей», которые они заказывают партиями на подпольных типографиях. Едва заметное смещение узора, крохотная точка в углу. Мы с Валетом тренировались часами: вскрывать слюду обычным бытовым феном, не повреждая упаковку, и запечатывать обратно так, чтобы даже эксперт-криминалист не подкопался.

Но главная работа была в другом. Я метил свою колоду. «Крапил» её тончайшим, как волос, лезвием, оставляя едва ощутимые зазубрины на гранях. Эти зазубрины чувствовал только мой указательный палец — результат сотен часов ебли, когда кожа на подушечках была стерта до крови, а потом огрубела, превратившись в сверхчувствительный сенсор. Карты должны были стать продолжением моей нервной системы, частью моего кровотока.

И вот этот вечер настал. В центре кабинета стоял массивный дубовый стол, обтянутый тяжелым зеленым сукном. За ним, в облаке густого сигаретного дыма, сидели двое «гостей» из области. Первый — Андрей, сухой, жилистый тип с лицом, похожим на обтянутый кожей череп. Его глаза — пустые, как у дохлой рыбы — не выражали вообще нихуя. Второй — Слава, полная его противоположность: массивный, потный, в тяжелых золотых цепях, которые позвякивали при каждом его вдохе.

Александрович и Боксёр сидели в тени, за пределами круга света от низкой лампы, как два старых коршуна. Они не вмешивались, но я чувствовал их взгляды на своем затылке. Это был мой экзамен. Мой шанс доказать, что я не просто тупая боевая единица, а человек, способный решать вопросы на уровне «высшей лиги».

— Ну что, Картамаз, — Слава с вызовом выложил на стол запечатанную пачку. — По слухам, ты тут за главного по картам. Играем на интерес? Или по-взрослому?

— По-взрослому, — я коротко кивнул, чувствуя, как под ребрами, которые все еще ныли тупой болью после недавней «воспитательной беседы» с Боксёром, разливается привычный ледяной холод. Этот холод помогал убрать лишние эмоции. — Сдаю я.

Я взял колоду. Мои пальцы, натренированные Александровичем до полного автоматизма, начали свою работу. В голове, словно заезженная пластинка, всплывали наставления старика: «Карта — это женщина, Артём. Если ты её не любишь, если не чувствуешь её изгибов, она тебе изменит. Она предаст тебя в самый неподходящий момент».

Я тасовал карты, используя «ложную тасовку». Зрительно колода перемешивалась в кашу, но нужные мне комбинации оставались наверху. Валет, исполняющий роль распорядителя, стоял за спиной Славы, якобы подливая ему коньяк. Его задача была ювелирной — едва заметным движением пальцев, условным кодом, показать мне, есть ли у этого жирного «картинки».

— Ставлю долю в промзоне на южном выезде, — хрипло произнес Андрей, бросая на стол связку ключей и увесистую папку с документами. — Там склады и автосервис. Чистый доход.

— Поддерживаю, — Боксёр подал голос из тени, кивнув мне.

Атмосфера в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать охотничьим ножом. Тишина прерывалась лишь сухим, ритмичным щелчком карт о сукно. Я видел, как у Славы на виске вздулась жилка. Он постоянно поправлял цепь на шее — явный признак нервозности. Блефует, сука. Хочет запугать объемом ставки.

Я скользнул пальцем по грани своей карты. Зазубрина. Туз червей. Есть. Мой козырь.

— Вскрываемся? — Слава плотоядно ухмыльнулся, обнажая золотые коронки, и выложил три короля. — Похоже, сегодня удача решила переехать из вашего захолустья в область, пацаны.

Я почувствовал, как воздух в комнате замер. Александрович даже не шелохнулся, но я кожей ощущал исходящую от него вибрацию напряжения. Если я сейчас просру имущество района, я не просто лишусь статуса. Скорее всего, Гром и Толян, дежурившие у дверей, получат приказ, из-за которого я больше никогда не увижу сраного дневного света.

— Короли — это красиво, Слава. Классика, — я медленно, одну за другой, перевернул свои карты. — Но в этой ебаной жизни тузы всегда надежнее.

На зеленое сукно легли четыре туза. Четыре смертных приговора для амбиций Славы.

Тишина стала звенящей. Слава побледнел, его челюсть заметно отвисла, а рука рефлекторно дернулась к внутреннему карману пиджака. Но Гром и Толян сработали синхронно — щелчки снимаемых с предохранителей стволов прозвучали как финальный аккорд в этой симфонии.

— Чисто сыграно, — процедил Андрей, глядя на меня с такой неприкрытой ненавистью, что я почти физически ощутил её вкус. — Откуда такая школа, Картамаз? В нашем деле таких талантов наперечет.

— Жизнь — лучший учитель, — я спокойно сгреб куш со стола. Руки не дрожали. Адреналин отпускал, оставляя после себя лишь выжженную пустыню внутри.

Я смотрел на этих людей и в очередной раз понимал: вся эта игра, все эти «понятия» и «авторитеты» — такая же грязь, как и подтаявший снег у входа в «Бастион». Но сегодня я был победителем. Я защитил свой район, защитил лицо Александровича. Но какой, блять, ценой?

Когда гости, полыхая злостью, покинули заведение, Александрович подошел ко мне. Он редко проявлял эмоции, но сейчас положил свою тяжелую, сухую ладонь мне на плечо.

— Молодец, Артём. Пальцы помнят науку. Ты сегодня спас нам много нервов. Иди. Заслужил отдых.

Мы переместились в основной зал «Бастиона». Здесь уже вовсю гремела гулянка «для своих». Напряжение, которое колотило меня последние часы, начало медленно трансформироваться в тяжелое, мутное расслабление. На нашем центральном столе стоял литровый «Чивас», вокруг в сигаретном дыму ржали пацаны, пересказывая друг другу, как вытянулись рожи у областных.

Галя, одна из тех девчонок, что всегда крутятся возле денег и силы, тут же почуяла «короля вечера». Она без лишних прелюдий взобралась ко мне на колени, обвила шею руками и прижалась всем телом. От неё пахло смесью дешевых сладких духов, ликера и сигарет. Я не оттолкнул её. Мне нужно было это приземленное, животное ощущение, чтобы заглушить звон в ушах. Я сидел, глядя сквозь сизый дым, и механически, почти брезгливо поглаживал её по бедру, обтянутому короткой кожаной юбкой.

Но в голове, как назло, всплывал образ Леры. Её утонченность, её запах — едва уловимый аромат дорогих цветов и чистоты. После неё всё происходящее в «Бастионе» казалось пресным и вторичным, как сто раз пережеванная жвачка.

— Тём, ну ты реально машина, — Валет хлопнул ладонью по столу, разливая виски. — Я когда увидел его королей, думал — всё, сушите весла. А ты его как пацана развел.

Он кивнул в сторону танцпола, где Хлын под какой-то забойный фонк дергался с очередной девицей — такая же шкура, только в профиль.

— Слышь, — Валет придвинулся к моему уху, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Ты за Ингу, сеструху своей малой, не переживай. Мы её тут пристроили, не пропадет.

Я скользнул взглядом по залу и наткнулся на Ингу. Она стояла у барной стойки, потягивая что-то из пластикового стакана. Вид у неё был потасканный — под глазами залегли тени, косметика поплыла, но глаза лихорадочно блестели. Видно было, что она уже успела чем-то «разогнаться».

— Договорились мы с парнями, — продолжал Валет, довольно ухмыляясь. — Чтобы её тут местное зверье на куски не порвало, мы с Сизым взяли над ней шефство. Ну, ты понял... По очереди «присматриваем». Зато другие не лезут, статус «своей» держит. Она и не против, сама липнет, лишь бы наливали да угощали.

Меня передернуло. Сестры, блять. Одна — архитектура, гордость, идеальная осанка и принципы, которые я пытался сломать. А вторая — вот это существо, готовое на всё за порцию дешевого внимания и дозу защиты.

Мне стало интересно: что эта дура поет родителям? Как она объясняет, почему не приехала домой на каникулы? Наверняка плетет сказки про «дополнительные зачеты», «практику» или «подработку». А родители там, в своем уютном мирке, походу, совсем слепые или просто не хотят видеть очевидного, раз верят в этот бред.

С Лерой мы не общались уже несколько дней. Наша последняя встреча закончилась грандиозным скандалом. После той поездки 17 ноября, когда я пел ей у костра, обнажая душу, всё пошло по наклонной. Моя ревность к этому лощеному Маркину жгла меня изнутри, как концентрированная кислота. Каждое её слово, каждый случайный взгляд в сторону телефона казались мне неопровержимым доказательством измены. В порыве ярости, боясь, что я просто сорвусь и физически причиню ей боль, я сам настоял, чтобы она уехала к родителям на новогодние праздники.

«Пусть посидит в своей стерильной, правильной квартире. Пусть подышит свежим воздухом без запаха моего криминального дерьма», — думал я тогда. А сейчас это решение казалось мне пыткой.

— Чё притих, Картамаз? Герой дня! — Галя лизнула меня в мочку уха, пытаясь вернуть мое внимание. — Выпей. Расслабься. Ты же сегодня бог этого места.

— Завали, Галь, — я лениво, но твердо отстранил её лицо рукой.

В мозгу пульсировала одна-единственная мысль: Лера сейчас там. В кругу своей «нормальной» семьи. Она ест мандарины, смеется над шутками отца, смотрит по телевизору какую-то праздничную мишуру. И, скорее всего, радуется. Радуется каждой секунде, проведенной без моего тяжелого взгляда, без моих запретов и моего контроля. Она думает, что я здесь развлекаюсь и забыл о ней.

Я залпом осушил стакан с виски, чувствуя, как обжигающая волна проходит по пищеводу.

«Ни хера ты не избавилась, малая», — подумал я, сжимая стекло стакана так сильно, что пальцы побелели до желтизны. — «Каникулы не вечны. Ты вернешься в мой мир, потому что я тебя не отпущу. Никогда».

Музыка в зале становилась всё невыносимее. Басы буквально ввинчивались в череп, заставляя виски пульсировать в такт. Дым стоял такой плотной завесой, что силуэты пацанов казались призраками в чистилище. В какой-то момент мне захотелось доказать себе, что я всё ещё тот самый Артём Картамазов, которого боится полгорода. Тот, чьё сердце — кусок холодного гранита.

— Тём, ну чё мы тут сидим, как не родные? — прошептала Галя, чувствуя мою внутреннюю борьбу. — Пойдём. Там в подсобке диван свободный... Я тебе такое устрою, забудешь про все свои карты и терки.

Я посмотрел на неё в упор. Яркая, вызывающая внешность, глаза, в которых светилось только одно — желание угодить сильному самцу. Это было просто. Это было понятно. Мне нужно было это животное подтверждение своей власти. Мне нужно было вытравить образ Леры из головы чем-то грубым и доступным.

— Идём, — я резко поднялся, едва не свалив Галю на пол, и, не оглядываясь, потащил её за собой через толпу в сторону служебных помещений. Пацаны за столом одобрительно загудели. Валет что-то крикнул вдогонку про «чемпионский раунд», но я уже был вне зоны доступа.

В каморке было прохладно. Пахло старой бумагой, пылью и какими-то моющими средствами. Я закрыл тяжелую дверь на засов, отсекая гул праздника. Галя тут же кинулась ко мне, обхватила шею, пытаясь впиться в мои губы поцелуем.

И в этот момент меня словно ударило током. Я замер, не в силах шевельнуться. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, сформировался холодный, липкий ком тошноты. Я не смог ответить на её ласки. Просто повернул голову, позволяя ей целовать мою щеку. Раньше мне было плевать. Раньше я разделял физиологию и чувства. Поцелуи в губы я считал чем-то слишком интимным, не предназначенным для таких, как я. В частности и из-за детских травм. Меня рвало от одной мысли. Только с Лерой это правило перестало работать. С ней каждый поцелуй был как вдох кислорода. А сейчас... сейчас меня воротило от самой мысли о близости с этой девушкой.

Галя, приняв моё молчание за «особую брутальность», быстро скинула одежду. Она осталась в одном белье, изгибаясь в тусклом свете единственной лампочки.

— Ну чё ты, Тём? — она кокетливо улыбнулась, медленно опускаясь на колени передо мной. — Весь район только и шепчется о тебе. Ты же у нас легенда. А легендам полагается лучший сервис...

Её рука потянулась к замку моих джинсов. Я смотрел на её крашеные волосы, на дешевый маникюр, и вдруг тошнота стала невыносимой. Настоящей, физической, подкатывающей к горлу горьким комом.

В мозгу, как слайды, начали меняться картинки. Вот Лера на базе отдыха. Её кожа, кажущаяся прозрачной в лунном свете. Её запах — тонкий, сводящий с ума аромат, который невозможно подделать. Её тихие, настоящие стоны, в которых было столько доверия, сколько я никогда не заслуживал.

Осознание этого контраста ударило меня под дых сильнее, чем любой удар кастетом. Мне стало гадко от мысли, что эти руки, через которые прошла половина моих знакомых, прикоснутся к моей коже. Что это тело, не знающее стыда, будет делить со мной пространство.

В этот момент я понял всё. Понял то, от чего бежал, как последний трус, все эти гребаные месяцы. Пиздец. Я её люблю. Сука, я реально её люблю! И не как породистую суку, не как трофей, чтобы пацаны завидовали, и не для того, чтобы эго своё чесать. Я прикипел к этой девчонке каждой клеткой своего гнилого, прокуренного организма, каждой трещиной в костях. И никто другой — будь она хоть трижды королевой мира, хоть самой идеальной шкурой на планете — мне нахер не нужен. Вообще. Весь этот «Бастион», эти пьяные рожи, пацанские терки за власть, которая по факту — просто куча дерьма... всё стало картонным. Декорацией в каком-то дешевом, всратом театре.

— Стоп, — я резко, до хруста перехватил руку Гали, когда она уже была готова расстегнуть молнию. Мой голос прозвучал как скрежет металла по бетону.

— Тём? — она подняла на меня глаза, в которых тупое непонимание сменилось испугом. — Ты чего? Чё не так-то? Я же могу по-другому... Скажи как, я всё сделаю, котик...

— Нахер пошла, — я отступил на шаг, чувствуя, как меня начинает колотить от дикой, бешеной ярости на самого себя. — Одевайся.

— В смысле? — она растерянно хлопала накрашенными ресницами, пытаясь прикрыть сиськи ладонями. — Ты чё, Картамаз, совсем перегрелся? Тебя там на игре что ли опустили, чё ты на меня срываешься?

— Я сказал: одевайся и вали отсюда нахер! — я сорвался на рык, отвернувшись к стене и с размаху впечатав кулак в кирпичную кладку. Суставы отозвались тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, как жгло внутри. — Быстро, блять! Пока я тебе шею не свернул!

— Да пошел ты в жопу, псих! — Галя сорвалась на истеричный визг, судорожно натягивая тряпки на свое тело. — Тоже мне, блять, благородный принц нашелся! Сидишь тут со своей малолеткой-архитекторшей, сохнешь по ней, как пацан сопливый, смотреть тошно! А она на тебя как на говно придорожное смотрит, весь город в курсе! Нахер ты ей сдался, урод со шрамами? Она свалит от тебя при первой же возможности, найдет себе нормального мужика, а не бандоса, а ты так и подохнешь в этой каморке, в обнимку со своими ебаными картами!

Она вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что со старых стеллажей посыпалась труха. А я остался стоять в темноте, тяжело дыша и глядя на свои разбитые костяшки. Слова про «подохнешь в конуре» резанули по самому больному месту, потому что эта шлюха была права. Права на все сто. Лере не место в моем мире. В моем гнилом, вонючем «Бастионе». Для неё я — ебаный монстр, ошибка природы. Она сейчас там, у предков, в тепле и тишине, и ей там, сука, бесконечно пиздато без моего перегара, без моих вечных допросов и этого вечного чувства, что она в клетке.

Я достал из кармана телефон. Пальцы ходили ходуном, как у последнего нарика. Хотелось набрать её номер прямо сейчас, услышать её голос и просто орать в трубку, крыть матом, требовать, чтобы она немедленно вернулась... Но я просто тупо пялился на экран, на её имя в контактах. «Лера». Четыре буквы, которые стали моим личным адом. Моим приговором.

— Люблю, значит... пиздец... — прошептал я в пустоту каморки.

Это слово, которое я всю жизнь считал сопливой херней для слабаков, теперь звучало как самый страшный приговор, который когда-либо зачитывали в этом городе.

Я покинул «Бастион», не глядя в сторону пацанов. В ушах всё ещё звенел оскорбленный визг Гали, а на коже, казалось, остались невидимые липкие следы её прикосновений.

Добравшись до своей квартиры, я первым делом ворвался в ванную и врубил ледяную воду. Стоял под этим душем вечность, сдирая с себя этот вечер жесткой мочалкой, пока кожа не начала гореть и не покрылась багровыми пятнами.

Чувство было паскудное. Ощущение, будто я реально предал её, хотя даже не позволил той девке коснуться себя. Но сам факт, что я привел её в ту комнату, что хотел «заместиться» ею — жгло меня изнутри сильнее, чем любой дешевый алкоголь. Всю одежду, которая была на мне в тот вечер, я просто скомкал в мусорный пакет и вышвырнул в контейнер во дворе. Я хотел уничтожить любую молекулу, напоминавшую мне о той слабости.

На следующее утро я выцепил Ингу. Разговор был коротким. Я просто прижал её к стене за клубом и потребовал адрес их родителей. Она, вихляя бедрами и глупо хихикая, сдала координаты за пять секунд, даже не попытавшись спросить, зачем мне это. «Дура, какая же ты дура», — думал я, глядя в её пустые глаза. Удивительно, как в одной семье могли родиться настолько разные люди.

Часть вчерашнего выигрыша — ту, что была в долларах — я отложил в сторону. Это была моя «неприкосновенная заначка». Мой единственный шанс когда-нибудь вырваться из этого круга, купить квартиру в другом городе, начать всё с нуля. Но остальное я решил спустить прямо сейчас. Я поехал по магазинам с тем тщанием, с каким обычно проверяю оружие перед серьезным делом. Я не мажор, я привык считать деньги, но сегодня экономия была не в счет. Я шел на штурм крепости.

Для её отца я выбрал бутылку коньяка — не того пойла, что пили в «Бастионе», а настоящего, выдержанного десятилетиями, в тяжелом подарочном футляре. Мать Леры я представлял такой же утонченной и нежной, как и её дочь. Для неё я купил роскошный плед из натуральной шерсти и огромную корзину с экзотическими фруктами и коллекционным чаем. Это должен был быть жест «порядочного человека». Хотя бы внешне.

А вот подарок для Леры... Я зашел в самый дорогой детский мир города. Выбрал огромного, просто исполинского белого медведя. Он был таким мягким и чистым, как тот снег в «Сосновом бору», когда мы были счастливы. В лапы медведю я вложил небольшой бархатный футляр. Внутри на черном ложементе покоилась тончайшая золотая цепочка с крохотным кулоном в виде ключика. Мой символ. Ключ от её оков или от моей души — пусть решает сама.

Загрузив всё это добро на заднее сиденье своей «девятки», я рванул в соседний город. Дорога заняла больше двух часов. Зимняя трасса, пустая и заснеженная, давала мне время для последнего честного разговора с самим собой. Я понимал, что лезу в эпицентр пожара. Её родители — это не Макс-подкаблучник и не продажные преподы из университета. Это люди, которые любят её искренне. И для них я — воплощение всего того зла, от которого они пытались её защитить всю жизнь.

Уже в глубоких сумерках я въехал в тихий частный сектор. Здесь всё было пропитано другим миром: аккуратные заборы, ровные дорожки, теплый свет из окон, украшенных рождественскими гирляндами. Здесь пахло домашним уютом и спокойствием. Нашел нужный адрес. Добротный двухэтажный дом, забор, увитый сухим виноградом.

Я заглушил двигатель. В салоне стало тихо, только слышно было, как потрескивает остывающий мотор. Я замер, до боли сжимая руль пальцами. В окне второго этажа, за полупрозрачной занавеской, промелькнула тень. Тонкий, до боли знакомый силуэт. Моя малая. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле.

Я вышел из машины, вдыхая морозный воздух. Открыл заднюю дверь, начал доставать подарки, чувствуя себя невероятно неуклюжим в этом чистом, правильном мире. Снег медленно оседал на капот моей побитой жизнью «девятки», которая смотрелась здесь как инородное тело.

Я подошел к калитке и нажал на кнопку звонка.

«Ну что, Артём Картамазов, — пронеслось в голове. — Карты розданы. Ставки сделаны. Пора знакомиться с семьей».