Глава 22

Артём Картамазов

Я открыл глаза ещё до того, как первый луч солнца протиснулся сквозь сосновые ветки и мазнул по стене сруба. В комнате стояла та самая густая, правильная тишина, которую не хочется нарушать даже дыханием.

Лера спала, уткнувшись носом мне в плечо. Тёплая, мягкая, пахнущая каким-то цветочным мылом и… мной. Её волосы рассыпались по подушке золотистым веером, и одна прядь прилипла к влажному виску. Я замер, боясь пошевелиться. Вчерашняя ночь крутилась в голове кадрами из какого-то нереального кино. То, как она выгибалась, как шептала моё имя, как вцепилась в мои плечи, когда её накрыло… Это было не про подчинение. Это было про что-то другое, от чего в груди становилось тесно.

Наконец-то, сука, всё встало на свои места. Без этой вечной войны, без ледяного взгляда и дрожи в её руках. Я смотрел на неё и не узнавал самого себя. Где тот Картамазов, который привык брать всё силой и не оборачиваться? Куда делся тот цепной пес, который видел в женщинах только ресурс или способ сбросить напряжение? Рядом с ней я становился каким-то… другим. И это пугало больше, чем любая разборка со старшими.

Я максимально осторожно, сантиметр за сантиметром, высвободил руку, стараясь не разбудить её. Переложил её голову на подушку, поправил одеяло, закрывая голые плечи. Встал, натянул штаны и, подхватив пачку сигарет, почти бесшумно вышел из комнаты. Каждая половица под моими ногами предательски поскрипывала, и я замирал, вслушиваясь в её ровное дыхание. В этот момент я готов был прибить любого, кто посмел бы ворваться в этот дом и нарушить её покой.

На веранде воздух был такой холодный, что аж легкие обожгло. Я щелкнул зажигалкой, затянулся и привалился спиной к перилам, глядя на туман над озером. Хорошо, блядь. Просто хорошо. Тело ныло приятной усталостью, а в голове было непривычно чисто. Я выдохнул дым, наблюдая, как он смешивается с туманом. Вчера я забыл обо всем. О долгах, о делах в «Бастионе», о том, что моя жизнь висит на волоске каждый гребаный день. Была только она. Её кожа, её стоны, её доверие, которое я наконец-то почувствовал.

Но тут же в это спокойствие ввинтилась мысль, от которой я невольно поморщился.

Косяк. Серьезный такой косяк.

Когда она проснется и поймет, что я кончил в неё, она мне такой пизды пропишет, что вчерашний удар в стену покажется детским лепетом. Я же обещал быть аккуратным. Я же, блядь, знал, что в кармане джинсов лежит упаковка. Но вчера… вчера всё горело синим пламенем. Когда она так на меня смотрела, когда выгибалась навстречу, когда стонала под моим языком — я вообще забыл, как меня зовут, не то что про резину. Терять время, отрываться от неё, чтобы копаться в шмотках? Да пошло оно всё нахер в тот момент. Животный инстинкт сожрал остатки здравого смысла. Я хотел заполнить её собой полностью, без остатка, без этих латексных барьеров. Хотел пометить как свою на самом глубоком уровне.

Я затянулся поглубже, выдыхая дым в серый туман. Ответственность — слово взрослое, тяжелое. И я её возьму, если надо будет. Хотя, конечно, надеюсь, что пронесёт. Ей девятнадцать, первый курс, вся жизнь впереди, чертежи эти её, планы, амбиции… Куда ей сейчас бейбика? Да и я… боец с окраины, руки в крови по локоть. Что я могу ей дать, кроме проблем и своей больной опеки?

Но внутри, где-то за ребрами, этот мелкий червяк всё равно шевелился и противно так шептал: «Пиздишь ты себе, Картамазов. Хочешь ты этого». И ведь правда, сука, хочу. Хочу, чтобы она окончательно, бесповоротно была привязана ко мне. Чтобы пути назад не было. Чтобы дома ждал не просто страх и подчинение, а продолжение нас обоих. Маленькая копия её глаз или моего упрямого характера. От этой мысли внутри что-то дрогнуло.

— Сука, — негромко выругался я, стряхивая пепел. — Дебил.

Рано об этом. Надо сначала вопрос с хатой закрывать, от старших потихоньку дистанцию держать, в нормальные темы лезть, где бабки чище. Если Лера залетит — я её из этого дерьма вытащить должен, а не в подвалы за собой тащить. Я не позволю ей видеть ту грязь, в которой барахтаюсь сам.

Дверь коттеджа скрипнула, и на веранду вывалился Матвей. Вид у него был помятый: волосы дыбом, глаза заспанные, чешет макушку и щурится от утреннего света. Типичный студент после бурной ночи.

— О, Артём, здорово, — прохрипел он, зевая во весь рот. — Ты чего, тоже не спится? Воздух тут, конечно, я ебу… Аж голова кружится с непривычки. После города кажется, что легкие сейчас лопнут.

Я окинул его ленивым взглядом. Пацан как пацан. Обычный. Живет свою обычную жизнь, сдает зачеты, мечтает о карьере и не парится о том, как завтра не схватить маслину в подворотне. Ему не нужно проверять периметр перед сном. Ему не нужно думать, не стоит ли за углом «хвост».

— Здорово, — коротко кивнул я, туша бычок о край жестяной банки. — Воздух как воздух. Дыши, пока бесплатно. В городе за такой скоро платить будем.

Матвей подошел к перилам рядом, всё ещё пытаясь проснуться. Он казался безобидным, даже забавным в этой своей нелепой домашней футболке.

— Девчонки там ещё дрыхнут? Света вчера сказала, что если мы их до десяти не разбудим, они нам завтрак не приготовят. Придется самим за плиту вставать. А я из кулинарных шедевров только дошик освоил.

Я невольно ухмыльнулся, вспомнив, как Лера сейчас спит, свернувшись калачиком, запутавшись в одеяле. Разбудить её? Ну уж нет. Пусть спит, сколько влезет. Она вчера выложилась на полную, и сейчас каждый лишний час сна был ей положен по праву.

— Пусть спят, — отрезал я, доставая вторую сигарету. — Сами справимся. Руки не отвалятся шашлык вчерашний разогреть или яичницу сварганить. Мужики мы или кто?

Матвей посмотрел на меня с каким-то опасливым уважением. Видимо, почувствовал, что моё «пусть спят» обсуждению не подлежит, и если кто-то рискнет их разбудить, то рискует проснуться уже в озере.

— Ну да, логично… Пойду тогда чайник поставлю, что ли. Может, сообразим что-нибудь съедобное.

Я зашел в дом, стряхнув холод с плеч, и сразу двинул на кухню. Там уже вовсю кипела жизнь, насколько она может кипеть у сонных студентов. Тимур гремел сковородками, Илюха пытался разобраться с кофемашиной, которая явно была умнее его, а Матвей сосредоточенно кромсал овощи, едва не лишаясь пальцев при каждом движении.

— Слышь, хирург, дай сюда нож, а то мы завтрак с твоей кровью жрать будем, — я бесцеремонно отодвинул Матвея плечом и перехватил инструмент. Нож был тупой, как сибирский валенок, но в моих руках он хотя бы начал резать.

На удивление, пацаны не высадились. Наоборот, Илья даже обрадовался, вытирая руки о штаны:

— О, Тёма, шаришь? Давай, а то мы тут до вечера копаться будем. Я в этом деле вообще по нулям, Света обычно рулит.

Следующий час прошел под аккомпанемент шкварчащего на огромной сковороде мяса и бурных обсуждений. Говорили о тачках — классика. Матвей затирал про какой-то новый «японец», который он видел в городе, описывал обвесы и движок так, будто это был космический корабль. Тимур доказывал, что лучше старого доброго «немца» ничего не придумали, мол, надежность и статус. Я особо в спор не лез, но пару раз вставил про ходовку и то, как ведут себя движки после реального пробега, так, что они замолчали, прислушиваясь. Я знал железо не из журналов, а из собственного опыта, когда от машины зависело — успеешь ты уйти от погони или нет.

Было странно ловить себя на мысли, что мне не хочется сейчас никого приложить мордой об стол за тупые шутки или лишние вопросы. Воздух не был густым от напряжения, как обычно в моих кругах, где каждое слово взвешивается на весах выгоды или опасности. Обычный пацанский треп, нормальная кухня, нормальный, мать его, завтрак. Даже маты из моих уст вылетали как-то... по-домашнему, что ли. Я на мгновение представил, что так может быть всегда. Утро, друзья, нормальная работа. Но потом вспомнил шрам на боку и отогнал эту херню.

— Тём, а ты свою «девятку» сам перебирал? Звучит она у тебя бодро, — Илья расставлял тарелки, поглядывая на меня с любопытством. — Мы когда ехали, я заметил, что она у тебя подрывает как ненормальная.

— Сам. В этом деле если хочешь, чтобы не подвела — делай своими руками, — ответил я, снимая с огня шкварчащее мясо с луком. — Чужим доверять — последнее дело. Особенно если на кону стоит твоя шкура.

Пацаны притихли на секунду, переваривая последнюю фразу, но потом Матвей удачно пошутил про препода по матану, и напряжение спало. Я почувствовал себя почти частью их компании. Почти.

Ближе к обеду на лестнице послышались шаги и девичьи голоса. Первой ввалилась Света, потягиваясь и зевая, следом Лиза и Маша. Они замерли в дверях, охеревая от картины: четверо парней во главе со мной мирно сервируют стол, на котором красовалась огромная сковорода с мясом и гора нарезанных овощей.

Лера зашла последней. Я почувствовал её появление спиной еще до того, как обернулся. В воздухе будто разряд прошел. Она замерла в дверном проеме, вцепившись пальцами в косяк, и её взгляд лихорадочно метался по кухне. Я видел, как она сканирует Илью, потом Матвея, проверяя, все ли целы, нет ли у кого новых фингалов, выбитых зубов или сломанных носов. Видимо, реально ждала, что пока она спала, я тут устроил филиал «Бастиона» с мордобоем и допросами на тему «кто на тебя не так посмотрел».

Я обернулся к ней, вытирая руки полотенцем. Вид у неё был заспанный, волосы растрепаны, щеки розовые — настоящая, домашняя, беззащитная.

— Ну чё застыла, малая? — я ухмыльнулся, не сводя с неё глаз. — Твои бойцы в полном порядке, даже пальцы на месте. Садись жра.. кушать, остынет всё нахер. Мы тут старались, Матвей чуть без руки не остался, пока помидор резал.

Она заметно выдохнула, плечи наконец опустились. Страх в глазах сменился каким-то робким удивлением и благодарностью. Она медленно прошла к столу, всё еще не до конца веря, что я могу вот так — просто жарить мясо и спокойно тереть с её одногруппниками про карбюраторы.

Я отодвинул ей стул, контролируя каждое её движение. Когда она садилась, я специально наклонился ниже, мазнув губами по её волосам, вдыхая их запах.

— С добрым утром, архитектура, — шепнул я так, чтобы слышала только она. — Поешь нормально, силы тебе еще понадобятся. И не только на чертежи.

Лера покраснела до корней волос, моментально уткнувшись в тарелку. Я видел, как у неё дрогнула рука, когда она взяла вилку. Она явно вспомнила всё. И я тоже вспомнил. Внутри снова шевельнулось то самое чувство — смесь триумфа от обладания и глухого беспокойства о том, что будет дальше.

День пролетел в каком-то нереальном ритме. Знаешь, такое чувство, когда ты всю жизнь бегал по минному полю под обстрелом, а тут вдруг оказался на ровном солнечном газоне. Странно, дико, непривычно, но, сука, затягивает.

Когда Лера наконец окончательно прочухала, что произошло ночью, и сопоставила факты, её утренняя «милость» испарилась быстрее, чем туман над озером. Мы вышли на задний двор коттеджа, и стоило нам остаться чуть в стороне от остальных, как она набросилась на меня с яростью кошки, которой наступили на хвост.

— Ты… ты специально, да?! — зашипела она, и её глаза метали настоящие молнии. — Артём, ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты обещал! Ты клялся, что будешь аккуратным!

Она начала колотить меня по плечам своими маленькими кулачками. Для меня эти удары были как комариные укусы, но я видел, как её трясет от возмущения и страха. Я, конечно, мог бы её перехватить за секунду, прижать к стене и заставить замолчать поцелуем, но вместо этого начал уворачиваться, пятясь назад и специально подзуживая её, чтобы она выплеснула эмоции.

— Да ладно тебе, малая, ну сорвало резьбу, с кем не бывает? — я ухмыльнулся, легко уходя от очередного замаха. — Ты сама виновата, была слишком… убедительной. Как тут голову не потерять?

— Придурок! Ненавижу тебя! — она сорвалась на бег, пытаясь меня достать, а я припустил вокруг веранды, перепрыгивая через поваленные бревна.

Мы носились как два дебила-первоклассника на перемене. Я оборачивался, видел её раскрасневшееся лицо, растрепанные золотистые волосы и… улыбку. Сквозь гнев у неё пробивался смех. Это было так странно и круто одновременно. В какой-то момент я резко остановился, и она с разгону влетела мне в грудь, выбив из меня дух. Я тут же обхватил её руками, замыкая замок за её спиной, прижимая к себе так, что она не могла даже дернуться.

— Пусти, Картамазов! Я тебя убью когда-нибудь! — она всё еще пыталась брыкаться, но уже чисто для вида, пряча лицо у меня на груди.

— Тише, — я прижал её голову к своей груди, чувствуя, как бешено стучит её сердце. Моё стучало так же. — Всё будет нормально, Лера. Слышишь? Я рядом. Если чё — я всё решу. Клянусь тебе. Ни одна проблема до тебя не доберется.

Я мазнул губами по её макушке, и она вдруг затихла. Просто прижалась на секунду, выдыхая всё свое напряжение и обиду в мою футболку. В этот момент я почувствовал себя её защитником, а не тюремщиком.

— Идем, — я отстранился и приобнял её за плечи, ведя обратно к дому. — Там пацаны сетку натянули, пойдем покажем этим студентам, как в волейбол играть. Нечего тут сопли разводить.

Вечер выдался вообще эпичным. Мы рубились в волейбол до тех пор, пока руки не посинели от ударов мяча и холодного вечернего воздуха. Я играл жестко, как привык, но ловил себя на том, что стараюсь подставиться под удар вместо Леры. Ребята смеялись, кричали, спорили из-за каждого очка.

Потом завалились в дом, где начался настоящий хаос. Девчонки заставили нас играть в какую-то настолку на логику и детективные способности. Я там, конечно, чувствовал себя как медведь на балете — слишком много лишних слов и сложных правил. Но Илья постоянно тупил в самых элементарных местах, и мы с Матвеем знатно над ним простебались, объединившись против «общего врага».

— Тём, ну ты же стратег, ты должен видеть, кто убийца! Ходи давай! — кричал Матвей, азартно толкая меня в бок.

— Я стратег в других делах, пацан. Там, где за ошибки в настолке не прилетает. А тут у вас правила какие-то мусорские, — ворчал я, но карту кидал метко, выбивая их из игры.

Потом были селфи. Света заставила всех сбиться в одну кучу перед зеркалом. Я стоял сзади Леры, положив подбородок ей на макушку и собственнически обхватив её за талию. Впервые в жизни я не кривился от вспышки камеры и не пытался закрыть лицо. Мне хотелось зафиксировать этот момент. В воздухе стоял запах жареного мяса — мы доедали запасы — и свежезаваренного чая с какими-то пахучими лесными травами.

Закончили мы всё это дело просмотром фильма ужасов. Выключили свет, сбились на диванах, укрывшись пледами. Лера сидела, буквально вжавшись в мой бок, и каждый раз, когда на экране какая-то хрень выпрыгивала из темноты с криком, она вздрагивала и вцепилась пальцами в мою ладонь.

— Ну и лажа, — шептал я ей на ухо, когда очередной маньяк в маске тупил и не мог открыть незапертую дверь. — Я бы его за две минуты упаковал и в озеро сбросил.

— Молчи, Артём, страшно же! — шипела она, прижимаясь еще плотнее, но руку мою не отпускала.

Атмосфера была… уютной? Никогда не думал, что применю это слово к своему существованию. Но глядя на спящих на соседнем диване Илью и Свету, на смеющегося над чем-то в телефоне Матвея и на Леру, которая наконец-то выглядела просто счастливой девчонкой, я понял, что этот день я не забуду. Это была та жизнь, которой у меня никогда не было, которую я считал слабостью, но которую теперь, кажется, готов был защищать до последнего патрона.

Утро последнего дня должно было стать спокойным финалом, но стало началом конца нашей недолгой идиллии. Я вышел из душа, растирая полотенцем влажные волосы, и уже собирался спуститься к пацанам, чтобы помочь с вещами, когда телефон Леры, лежащий на тумбочке, коротко и настойчиво завибрировал.

Я никогда не лез в её личные вещи. Не потому, что я такой святой, а потому, что и так знал — она под моим полным контролем, и шага не сделает без моего ведома. Но в этот раз какое-то шестое чувство, интуиция зверя, заставило меня потянуться к трубке. Экран вспыхнул, высвечивая уведомление.

Кирилл.

Внутри всё моментально обдало ледяной яростью, которая в секунду сменилась выжигающим пламенем. Я разблокировал экран — пароль я знал давно, она даже не пыталась его скрыть, наивная. Переписка. Свежая. Вчерашняя и сегодняшняя.

Ничего криминального на первый взгляд не было. Кирилл просил помочь его сестренке Соне с поступлением на архитектурный, спрашивал про проходные баллы, просил совета по рисунку. Лера отвечала вежливо, обстоятельно, давала ссылки на какие-то сайты с учебниками. Обычный треп про учебу двух студентов.

Но для меня это было как плевок в рожу прямо посреди этого сраного «уюта». Пока я тут, блядь, планы на квартиру строил, мясо жарил и за презервативы переживал, она за моей спиной «консультировала» Маркина. Человека, который на нее слюни пускал. Я смотрел на её безмятежное, спящее лицо, и пелена перед глазами стала баглово-черной.

Сука, неужели она такая тупая, что не понимает — любое слово, любая буква, сказанная этому мажору, для меня равносильна прямой измене? Я предупреждал её. Я обозначал границы.

Я с силой отшвырнул телефон на подушку, едва сдержавшись, чтобы не размозжить его о стену. Выскочил из комнаты, едва не выломав дверь с петель. Весь остаток дня я превратился в тень самого себя. Я игнорировал её. Не смотрел в её сторону, не отвечал на вопросы, когда она пыталась заговорить. Просто молчал, чувствуя, как внутри закипает свинец. Каждое её робкое «Артём, что случилось?» только подливало масла в огонь.

В обед мы все выбрались на улицу к догорающему костру. Атмосфера у ребят была прощальная, немного грустная. Тимур вынес гитару и начал что-то бренчать, напевая легкие, бессмысленные студенческие песенки.

— Дай сюда, — я протянул руку, перебивая его на полуслове. Голос мой звучал как скрежет металла по стеклу.

Тимур опешил от моего тона, но гитару отдал без звука. Я сел на бревно прямо напротив Леры. Перестроил пару струн, проверяя звук. Металл больно впивался в подушечки пальцев, но это было именно то, что мне нужно. Я поднял взгляд и впился им в глаза Леры. В них еще плескалось то вчерашнее тепло и непонимание, которое я сейчас собирался выжечь до самого основания.

Я ударил по струнам, извлекая резкий, агрессивный аккорд, и запел. Мой голос, хриплый, сорванный и полный яда, разносился над поляной, заставляя парней замолчать, а девчонок — поежиться от внезапного холода.

Я открою тихо дверь,

Постараюсь уйти, чтоб не услышала мать.

Я сегодня буду пьяный,

Буду пьяный, мне на все,

Мне на все наплевать.

В кармане диск, играет песня...

Ты помнишь эту песню я для тебя сочинял,

Ты говорила, что не веришь,

Когда изменишь, что тебя,

Что тебя я убью...

Я видел, как Лера медленно бледнеет. Как её пальцы, сжимавшие стакан с чаем, начинают дрожать так, что жидкость расплескивается на колени.

Темно-алая кровь по твоим губам,

По твоим щекам.

Никому не отдам.

Блеск красивых глаз становится бледней,

Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".

Темно-алая кровь по твоим губам,

По твоим щекам.

Никому не отдам.

Блеск красивых глаз становится бледней,

Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".

Каждое слово я вколачивал в неё, как гробовые гвозди. Моя ревность не знала логики и жалости. Мне было плевать, что они обсуждали Соню, чертежи или погоду. Она допустила его в свое пространство, она скрыла этот контакт — и этого было достаточно для приговора. Я хотел, чтобы она почувствовала ту боль, которая раздирала меня изнутри.

И вот шагаю по дороге,

По той дороге, где тебя каждый день я домой провожал.

В лицо мне дует теплый ветер,

Я шаг за шагом приближаюсь к тебе,

Дорогая моя.

Ты говорила, что не веришь,

Что на такое никогда не пойду...

Ну вот звонок в седьмом подъезде,

Открыла дверь и пред тобой я стою,

Пред тобой я стою.

Я пел и видел, как рушится всё, что мы построили за эти сутки. Я сам это разрушал, сознательно, с каким-то мазохистским наслаждением. Потому что доверие в моем мире — это слабость, за которую бьют в спину.

Темно-алая кровь по твоим губам,

По твоим щекам.

Никому не отдам.

Блеск красивых глаз становится бледней,

Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".

Темно-алая кровь по твоим губам,

По твоим щекам.

Никому не отдам.

Блеск красивых глаз становится бледней,

Ее последнее слово — "Прощай, Андрей".

"Прощай, Андрей..."

Последний аккорд зазвенел и оборвался, оставив после себя звенящую, невыносимую тишину. Тишина была мертвой. Ребята переглядывались, не понимая, что именно сейчас произошло, но на физическом уровне чувствуя, как воздух вокруг нас двоих стал ядовитым и тяжелым. Света испуганно прижалась к Илье.

Лера сидела белая, как полотно, и, кажется, даже не дышала. В её глазах плескался чистый, первобытный ужас. Она всё поняла. Поняла, что это не просто старая дворовая песня. Это было моё прямое предупреждение. Моё «слово Картамазова», вывернутое наизнанку. Если она посмеет уйти, если она выберет Маркина, свободу или кого-то еще — моя рука не дрогнет. Я уничтожу то, что не смогу удержать. Я не буду делить её ни с кем — ни в этой жизни, ни в следующей.

Я вернул гитару Тимуру, который принял её так, будто это была заряженная бомба. Встал и пошел к машине, даже не оглянувшись на костер и застывших людей.

— Собирайся, — бросил я Лере на ходу, не оборачиваясь. — Мы уезжаем. Сейчас.

Дорога в город прошла в гробовом, удушающем молчании. Ребята что-то кричали вслед, махали из окна автобуса, но я смотрел только вперед, сжимая руль «девятки» так, что пластик хрустел под пальцами. Лера вжалась в пассажирское сиденье, глядя в окно на пролетающий мимо серый, равнодушный лес. Вчерашняя нежность умерла, не дожив до заката. Осталась только правда — кровавая, тяжелая и необратимая. И страх, который снова стал между нами бетонной стеной.