Глава 21

Валерия Острожская

Утро 17 ноября выдалось по-осеннему колючим и пронизывающим до самых костей. Воздух застыл, пропитанный той липкой, серой сыростью, которая, казалось, игнорирует любые слои одежды, пробираясь под самую кожу. Я стояла на высоком гранитном крыльце университета, до боли в пальцах сжимая лямки своего рюкзака. Вокруг царил хаос, который обычно предшествует студенческим поездкам: мои одногруппники, шумные, веселые и совершенно беззаботные, суетились внизу, у подножия лестницы.

Они грузили пакеты с углем, упаковки с мясом и сумки с провизией в нанятый микроавтобус — старый, видавший виды «Мерседес», который уже вовсю прогревал двигатель, выпуская в сырой воздух сизый дым. Илья и Света, наши вечные заводилы, громко, на весь двор, спорили о том, хватит ли нам пяти килограммов маринованной шеи на компанию, или придется «голодать». Из открытых дверей автобуса уже вовсю гремела какая-то ритмичная попса, перекрывая звук прогревающегося мотора и гул города за забором университета.

Сегодня была поездка в «Сосновый бор» — долгожданный день студента, который мы начали планировать еще месяц назад.

Я с огромным трудом, буквально по крупицам, выбила у Артёма это право — провести три дня с друзьями. Это были долгие, изматывающие переговоры, больше похожие на допрос или хождение по тонкому льду. Каждое моё слово взвешивалось на аптекарских весах его подозрений. Всё закончилось его жестким, ледяным ультиматумом: он едет со мной. Никаких «девичников», никаких «мы просто посидим». Либо он едет как мой парень, официально обозначая границы своей территории, либо я остаюсь дома под замком, в той золотой клетке, которую он выстроил вокруг меня. Выбора у меня не было. Я кивнула, хотя внутри всё сжалось.

— Лерка! Ну ты чего там застыла, как памятник архитектуры? — крикнул Илья, высунувшись из окна автобуса и энергично помахав мне рукой. — Запрыгивай давай, мы тебе самое козырное место забили — прямо у окна, будешь пейзажами любоваться!

Я выдавила из себя бледную, почти прозрачную улыбку и качнула голвой, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Я… я на машине, ребят. Езжайте, мы будем прямо за вами, не потеряемся.

Они понимающе (или мне так хотелось верить в их наивность) закивали. Для них мой «парень» был просто суровым типом на крутой, по меркам студенческого бюджета, черной тачке. Они не знали, что стоит за этой суровостью, какая первобытная, неконтролируемая тьма скрывается за его вечным молчанием. И я молила Бога, чтобы за эти три дня — среди сосен, шашлыков и гитарных песен — они так ничего и не поняли.

В этот момент к самой обочине, визжа тормозами на асфальте подкатила его черная «девятка». Она выглядела инородно, почти враждебно на фоне ярких студенческих курток и старого, побитого жизнью микроавтобуса. Хищная, идеально вымытая, с наглухо тонированными стеклами, за которыми скрывался человек, ставший моим личным богом и палачом в одном лице.

Артём вышел из машины, и я невольно задержала дыхание, чувствуя, как сердце пропустило удар. Сегодня на нем не было привычного растянутого худи, в котором он казался чуть более приземленным. Он надел черную кожаную куртку, которая подчеркивала его широкие плечи, и темные, плотные джинсы. Этот образ должен был сделать его «обычным», но на деле лишь усилил его тяжелую, давящую энергетику. Шрамы на его лице уже почти зажили, превратившись в тонкие, едва заметные белесые линии, но его взгляд — сканирующий, холодный, моментально проверяющий всё пространство на предмет потенциальной угрозы — выдавал его природу с потрохами.

Он даже не взглянул на моих друзей. Для него они были просто фоновым шумом, досадной помехой, которую нужно потерпеть. Артём молча открыл мне пассажирскую дверь и встал рядом, глядя куда-то поверх крыш, дожидаясь, пока я сяду.

— Привет, — тихо, почти одними губами сказала я, забираясь в кожаный салон, который еще хранил тепло его тела.

Он ничего не ответил. Лишь коротко, едва заметно кивнул и захлопнул дверь с тем самым глухим, окончательным звуком, который всегда напоминал мне захлопывающуюся крышку гроба. В салоне пахло его неизменным одеколоном — чем-то древесным, терпким, с нотками кожи — и застарелым табаком. Как только микроавтобус с ребятами тронулся, Артём плавно вывернул руль, пристраиваясь следом.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно на сменяющиеся пейзажи, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Городские многоэтажки, исписанные граффити, постепенно уступали место унылому частному сектору с его покосившимися заборами, а затем нас обступил глухой, давящий лес. Деревья стояли голые, черные, похожие на скрюченные пальцы мертвецов, а небо висело так низко, что казалось, будто оно вот-вот раздавит нас своей серой, свинцовой тяжестью.

Артём вел машину уверенно, положив одну руку на руль, а другую — на рычаг переключения передач. Его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня. Он не пытался завести разговор, и я была ему за это бесконечно благодарна. Внутри меня всё равно всё было натянуто, как струна перед самым обрывом. Я боялась этой поездки больше, чем любого экзамена. Я боялась, что его мир, полный насилия, контроля и тьмы, столкнется с моим хрупким миром студенческой «нормальности», и искры от этого столкновения сожгут всё, что у меня осталось.

— Ты какая-то дерганая сегодня. Даже больше, чем обычно, — внезапно бросил он, не отрывая взгляда от дороги. Его хриплый, низкий голос разрезал тишину салона, как острая бритва — шелк.

— Просто… давно не выбиралась на природу. Отвыкла, — соврала я, судорожно поправляя воротник пальто, хотя в машине было жарко.

Он мельком глянул на меня, и в его темных глазах на мгновение промелькнула странная, понимающая усмешка, от которой у меня по спине пробежал холодок. Он знал, что я лгу. Он всегда это знал. Его ладонь на мгновение соскользнула с рычага и тяжело, по-властному опустилась мне на колено. Он слегка сжал его через плотную ткань брюк — не больно, но ощутимо. Я замерла, глядя на его пальцы с характерными мозолями на костяшках.

Микроавтобус впереди мигнул оранжевым поворотником, сворачивая на разбитую проселочную дорогу, усыпанную хвоей. Сосны обступили нас плотным, непроницаемым кольцом, закрывая остатки дневного света.

— Приехали, — коротко отрезал Артём, когда за вековыми деревьями показались острые двускатные крыши деревянных коттеджей.

Я глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеный стук сердца. Впереди были три дня. Под одной крышей с моими друзьями и человеком, который считал меня своей вещью. Праздник, о котором я так долго мечтала в перерывах между его вспышками гнева, теперь казался мне самым опасным испытанием на выживание.

Дорога в «Сосновый бор» закончилась у массивных деревянных ворот, украшенных грубой резьбой. База отдыха встретила нас терпким, до головокружения, запахом хвои, влажной земли и тишиной, которая после городского шума казалась почти физически ощутимой. Наш коттедж стоял чуть поодаль от остальных, на небольшом пригорке — добротный двухэтажный сруб из золотистого дерева с огромной открытой верандой.

Заселение превратилось в суматошный вихрь. Ребята, опьяненные свободой и отсутствием контроля, носились по дому, деля комнаты с криками и спорами. Света с Машей сразу оккупировали спальню на втором этаже с видом на замершее озеро, Лиза с Алиной — соседнюю, поменьше. Парни с шумным хохотом и подколками затащили свои огромные сумки в самую большую комнату на троих, уже планируя, как будут играть в карты до утра.

Мне досталась отдельная комната с Артёмом на первом этаже, прямо напротив кухни. Когда он молча занес наши вещи и небрежно бросил сумку на широкую кровать, застеленную байковым одеялом, я почувствовала, как в животе завязывается тугой узел. Ощущение того, что мы будем здесь спать вместе, за тонкой деревянной перегородкой от моих однокурсников, казалось чем-то запредельным.

Но Артём вел себя на удивление отстраненно — он лишь проверил, как закрывается окно, дернул ручку двери, проверяя замок, и, не сказав мне ни слова, вышел на улицу к парням.

К моему огромному, почти болезненному облегчению, первый день катился по колее обычного студенческого отдыха. Пока мы со Светой и девчонками суетились на кухне, нарезая овощи и раскладывая закуски под бодрые ритмы, доносившиеся из колонки Матвея, парни во дворе занимались костром.

Я то и дело замирала у окна, выглядывая во двор. Артём стоял у мангала рядом с Ильей и Тимуром. Он почти не принимал участия в их шумной беседе, но и не выглядел угрожающе. Он просто молча наблюдал за тем, как Илья неумело машет обрывком картонки над углями, изредка кивая в ответ на их глупые шутки. В его руке была открытая банка пива, а во взгляде не было той испепеляющей ярости, которую я привыкла видеть дома, когда что-то шло не по его сценарию. Он словно надел мастерски исполненную маску «просто парня», который приехал на выходные со своей девушкой.

Застолье началось, когда небо над вершинами сосен окрасилось в тревожные багровые и фиолетовые тона. Огромный стол в гостиной ломился от еды: горы сочного, пахнущего дымом шашлыка, домашние соленья, горы лаваша и закусок. Смех не смолкал ни на секунду.

— Ребята, за лучший курс! И за то, что мы всё-таки доехали без приключений! — провозгласил Илья, высоко поднимая пластиковый стаканчик.

Музыка играла всё громче, разговоры становились всё более личными и непринужденными. Ребята взахлеб вспоминали косяки на лекциях, обсуждали грядущую сессию и вредных преподавателей. Артём сидел по правую руку от меня, его тяжелая ладонь время от времени накрывала мою руку под столом — собственнический жест, который в этой обстановке почему-то не казался таким удушающим. Он ел, иногда вставлял короткие, емкие, а порой и неожиданно острые фразы. К моему удивлению, парни не просто слушали его, а делали это с каким-то инстинктивным, почти животным уважением, которое обычно проявляют к вожаку.

В какой-то момент Света, уже немного расслабившаяся от вина, придвинулась ко мне и прошептала на самое ухо, обдав запахом винограда:

— Слушай, Лер, а твой Артём… он ведь не такой уж и страшный, как ты намекала. Ну, суров, молчун, взгляд такой — ух! Но защитник же, это сразу видно. За таким — как за стеной. Повезло тебе, подруга.

Я лишь молча кивнула, чувствуя, как внутри наконец-то ослабляется тугой ошейник страха. Лесной воздух, знакомые голоса друзей и неожиданное спокойствие Артёма подействовали на меня как мощная анестезия. К середине вечера я и вовсе расслабилась, позволяя себе искренне смеяться вместе со всеми и даже — впервые осознанно — прислониться плечом к плечу Артёма. В тот момент мне действительно, до боли в груди, захотелось поверить, что мы — самая обычная пара в самом обычном лесу, и никакой кровавой Тьмы за нашими спинами не существует.

Но веселье в гостиной начало затихать ближе к полуночи. Ребята, разомлевшие от избытка еды, свежего воздуха и алкоголя, один за другим потянулись к лестнице, обмениваясь сонными пожеланиями доброй ночи. Мы с Артёмом зашли в свою комнату последними.

Едва тяжелая деревянная дверь захлопнулась, отрезая нас от уютного полумрака дома и редкого смеха в коридоре, Артём изменился. Маска «нормальности» слетела с него в ту же секунду, словно её и не было. Он рывком, не давая мне опомниться, притянул меня к себе, сминая пальцами мои плечи так, что я едва не вскрикнула. Его губы впились в мои в жестком, почти яростном, требовательном поцелуе. От него пахло костром, горьким хмелем и той первобытной, опасной энергией, которая всегда заставляла меня дрожать от ужаса.

Я невольно дернулась назад, тело мгновенно, на уровне рефлексов, одеревенело. Руки сами собой уперлись в его грудь, пытаясь создать хоть крошечное пространство для вдоха. Я снова была той самой натянутой струной, которая вот-вот лопнет с оглушительным звоном.

Артём отстранился так резко, что я едва удержалась на ногах. Его лицо в полумраке комнаты, подсвеченное лишь лунным светом, исказилось от ярости. Глаза, которые еще полчаса назад казались почти человеческими, потемнели, превращаясь в две бездонные воронки гнева.

— Да что, сука, опять не так?! — рявкнул он, и хотя он старался говорить не во весь голос, звук был таким мощным, что я невольно втянула голову в плечи. — Я весь день изображал из себя гребаного пай-мальчика! Тёр с твоими малолетками про их никчемную учебу, не сорвался ни на одного из этих дебилов, хотя чесались руки… руку твою не отпускал! Ты чего, блядь, опять как бревно?! Опять стены строишь?!

Он не выдержал. Его кулак с глухим, страшным костедробильным звуком впечатался в бревенчатую стену прямо в паре сантиметров от моего виска. Весь коттедж, казалось, содрогнулся от этого удара. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая слеза, и ожидая, что следующий удар прилетит уже в меня. Но наступила тяжелая, вакуумная тишина.

Артём отвернулся. Он прижался лбом к закрытой двери, тяжело и шумно дыша, словно загнанный зверь. Я видела, как ходят желваки на его скулах, как вздулись вены на его шее. Он боролся с самим собой, буквально вырывая себя из лап собственного бешенства. Прошло долгих, бесконечных пять минут, прежде чем его дыхание стало более ровным.

Он медленно повернулся. Гнев не исчез, нет, он просто стал холодным, расчетливым и оттого еще более пугающим. Артём начал медленно, шаг за шагом, наступать на меня, а я, не сводя с него расширенных от ужаса глаз, пятилась вглубь комнаты, пока не почувствовала подколеньями край матраса.

— Послушай меня сюда, малая, — заговорил он неестественно тихо, и этот вкрадчивый тон пугал меня сильнее любого крика. — Мы сейчас ляжем в эту кровать. И мы займемся сексом. Ты это знаешь, и я это знаю. Бегать от меня в четырех стенах — затея тупая и бессмысленная, сама понимаешь.

Он остановился в шаге от меня, нависая своей огромной, подавляющей фигурой. В лунном свете его шрамы казались серебристыми рубцами на темном камне.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно. Понимаешь ты своим умным мозгом? Нахер мне не сдалось тебя ломать каждый раз через колено. Вспомни, как у меня дома было… когда ты наконец расслабилась. Когда сама начала двигаться. Тебе же, блядь, самой тогда было в кайф, я же не слепой, я всё видел. Это было в сто раз круче, чем когда ты синеешь от страха и ждешь конца.

Он наклонился еще ниже, обдавая меня своим жаром и запахом мужчины.

— Я могу сделать так, что ты вообще про всё на свете забудешь. Буду нежным, буду аккуратным, пальцем тебя не обижу, клянусь. Просто, сука, доверься мне хоть один раз. Попробуй не ждать удара в лицо, а просто почувствовать меня. Лучше же вдвоем ловить этот гребаный кайф, чем тебе просто терпеть, пока я закончу, верно? Разве я не прав?

Его голос вибрировал, пробираясь под самую кожу, минуя все мои защиты. Он говорил это, продолжая теснить меня, пока я окончательно не упёрлась спиной в подушки. Я смотрела на него снизу вверх, словно кролик на удава. Его слова о нежности и удовольствии так странно, так дико вязались с его разбитыми в кровь костяшками и недавним ударом в стену, но в глубине своей израненной души я понимала: в этот момент он не врет. Он действительно хотел этого «мира», но по-своему.

Артём аккуратно, почти благоговейно, словно я была сделана из тончайшего фарфора, уложил меня на кровать, нависая сверху всей своей мощной фигурой. В комнате пахло старым, прогретым деревом и ароматом ночного леса, который пробивался сквозь приоткрытую створку окна. Лунный свет падал на его лицо, неожиданно смягчая резкие линии скул, но оставляя глаза в глубокой, пугающей тени. Он начал покрывать моё лицо короткими, обжигающими поцелуями, словно клеймил каждый сантиметр моей кожи, объявляя её своей собственностью.

— Какая же ты у меня… охуенная, малая, — прохрипел он мне прямо в висок, и я почувствовала, как его горячее дыхание обжигает кожу. — Просто пиздец какой-то. Моя. Только моя, и ничья больше в этом сраном мире. Поняла? Только моя.

Его нежности всегда были такими — густо замешанными на грубости, приправленными матом, выросшими из жестоких подворотен, но сейчас в них не было яда или желания раздавить меня как насекомое. Он добрался до моих губ и поцеловал — нежно, тягуче, не торопясь, словно смакуя этот момент, пробуя на вкус мою готовность сдаться. И я ответила. Впервые за всё то время, что мы были вместе, я не просто подчинялась неизбежному, а старалась по-настоящему отключить голову. Я пыталась вытравить из памяти все свои стены, которые строила, и тот ледяной холод, что сковывал моё сердце месяцами. Тело начало предательски, сладко тяжелеть, откликаясь на его прикосновения.

Артём спустился ниже. Его огромные ладони, всё еще хранившие следы недавнего удара о стену, скользнули под мой мягкий свитер. Он стянул его через голову одним уверенным движением, а затем расправился и с лифчиком, отбросив их куда-то в темноту комнаты. Он замер на секунду, глядя на мою обнаженную грудь в неверном свете луны, и я отчетливо услышала, как его дыхание сбилось, превращаясь в тяжелый, довольный рокот.

— Красивая, … просто глаз не оторвать, — выдохнул он, прежде чем припасть к моей коже. — У меня аж крышу сносит от того, какая ты ладная, вся такая правильная.

Он целовал меня нежно, едва ощутимо покусывая соски, дразня их кончиком языка. Я почувствовала, как по позвоночнику пробежала первая волна настоящего, острого, почти болезненного удовольствия. Тело окончательно расслаблялось, становясь податливым, как горячий воск в руках мастера. С моих губ сорвался тяжелый, прерывистый вздох, и я сама удивилась этому звуку — в нем не было ни капли страха, только чистое, первобытное желание.

Артём продолжал свой медленный путь вниз. Его губы обжигали мой живот, он оставлял за собой дорожку из влажных поцелуев, не скупясь на те грубые комплименты, от которых у меня горели уши, но сердце билось всё быстрее. Одним резким, но удивительно точным движением он стянул с меня джинсы. На мгновение он замер, прижавшись носом к ткани моих трусиков, прямо там, где пульсировало само средоточие моего смущения и возбуждения. Я вспыхнула, чувствуя, как лицо заливает густой жар, но Артём не отрывал от меня взгляда — тяжелого, темного, обещающего нечто такое, чего у меня никогда не было.

— Знаешь, — он поднял голову, и его голос стал совсем низким, вибрирующим где-то глубоко в грудной клетке. — Я сегодня тоже впервые это попробую. И для меня это, блядь, тоже до хера значит. Потому что только с тобой я этого хочу. Только ты меня так заводишь, что я готов на всё на свете забить.

Я не успела осознать глубокий смысл его признания, как мир вокруг просто перестал существовать. Он зубами осторожно зацепил край кружевной ткани и медленно, сантиметр за сантиметром, снял её, полностью обнажая меня под своим тяжелым, пылающим взглядом. А затем… его влажный, обжигающе горячий язык прошелся по моим половым губам, безошибочно находя ту самую чувствительную точку.

Это было похоже на мощный электрический разряд, который прошил меня насквозь — от макушки до кончиков пальцев на ногах. Я непроизвольно выгнулась в его руках, пальцы судорожно, до боли вцепились в простыни, а из горла вырвался громкий, совершенно бесконтрольный стон. Ощущения были настолько новыми, яркими и сокрушительными, что я на мгновение потеряла связь с реальностью. Дикое возбуждение накрыло меня с головой, окончательно вымывая остатки рациональности, гордости и страха.

— Артём… пожалуйста… — прошептала я, захлебываясь собственным рваным дыханием, уже сама почти умоляя его не останавливаться.

— Рад, что ты наконец-то по-настоящему захотела своего мальчика, — хрипло, с торжеством отозвался он между ласками, не прерывая процесса ни на секунду. — Давай, малая, не сдерживайся. Стони для меня. Я хочу слышать каждую ноту, хочу знать, как тебе хорошо.

Его ладони с силой, но без боли сжали мою грудь, удерживая меня на месте, пока он продолжал исследовать моё тело губами и языком. Я чувствовала, как внутри натягивается какая-то невидимая, тонкая-тонкая струна, как кровь стучит в моих висках оглушительным, победным ритмом. Когда сил сдерживать этот внутренний пожар больше не осталось, когда я готова была закричать от невыносимого, сладкого напряжения, Артём резко отстранился.

Он в считанные секунды скинул с себя всю одежду, отбрасывая её в сторону с какой-то яростной, почти первобытной решимостью. Когда он вошел в меня — медленно, давая каждой клеточке моего тела время привыкнуть к его объему и жару, — мы оба издали одновременный, низкий, утробный стон. Я инстинктивно обняла его за широкие плечи, впиваясь ногтями в кожу, притягивая к себе, желая раствориться в нем, исчезнуть, стать его частью.

Артём поцеловал меня в самые губы, забирая мои выдохи, и начал двигаться. Темп рос с каждой секундой, превращаясь в какое-то безумное, лихорадочное танго.

— Как же это классно, бляя… — заматерился он мне прямо в шею, и я чувствовала, как напряжено каждое его мускулистое волокно, как он из последних сил сдерживает себя, чтобы не сорваться раньше времени. — Лера… охуенно! Ты просто космос, маленькая моя девочка.

Я больше не строила стены. Я больше не чертила планы побега. Я просто чувствовала. В какой-то момент всё вокруг взорвалось ослепительным, сверхъестественным белым светом, который выжег всё плохое. Мышцы сократились в мощном, сладком спазме, и я испытала свой первый в жизни настоящий оргазм — дикий, сокрушительный, выбивающий последнюю опору из-под ног. Артём мгновенно почувствовал мою реакцию, его движения стали совсем неистовыми, рваными. Издав глухой, почти животный рык, он ушел вслед за мной в это безумие, кончая глубоко внутрь меня, заполняя моё тело своим обжигающим жаром до самых краев.