Глава 20

Артём Картамазов

Раннее утро в этом районе всегда пахло одинаково: едкой сыростью из открытых подвалов, жженым пластиком от мусорных баков и тем застарелым, липким предчувствием беды, которое за десятилетия намертво впиталось в серые бетонные стены хрущевок. Это был запах моего детства, моей юности и, скорее всего, моего будущего, если сегодня в «Бастионе» всё пойдет прахом.

Я вышел из подъезда, на ходу застегивая куртку. Металлическая молния неприятно лязгнула, словно затвор. Холодный ноябрьский воздух мгновенно обжег легкие, но этого было мало, чтобы остудить ту ярость, смешанную с тревогой, что бурлила у меня внутри. В голове, словно удары молота по наковальне, пульсировало сообщение Боксёра. Пять слов, которые могли стать моей эпитафией. А в кармане, у самого бедра, привычно и тяжело давило железо ствола. Нужно было ехать к старшим и решать, как выгрызать свое право на жизнь, пока его не аннулировали в связи с «утратой доверия».

Я уже потянулся к ручке своей «девятки», покрытой тонким слоем инея, когда затылком почувствовал чужой взгляд. Это не было паранойей — это было то самое шестое чувство хищника, которое заставляло волосы на шее вставать дыбом за секунду до удара.

На облезлой, перекошенной скамейке у детской площадки, среди пустых пивных банок и замерзших окурков, сидел парень. Он выглядел здесь настолько инородно, насколько это вообще возможно. Высокий, плечистый, в дорогом кашемировом пальто глубокого темного цвета, которое стоило, наверное, как две моих машины. Его чистые ботинки попирали грязный снег с таким достоинством, будто он сидел на приеме в министерстве, а не в самом сердце гетто, где за такой прикид в это время суток можно было лишиться не только одежды, но и здоровья.

Он не прятался, не пытался слиться с тенями. Просто сидел и смотрел на меня. В его взгляде не было страха, только какая-то пугающая, почти исследовательская сосредоточенность.

— Ты чё, блядь, заблудился, мажор? — я сплюнул на серый асфальт, чувствуя, как рука сама собой тянется к карману куртки. — Или навигатор в твоем «Мерседесе» сдох? Здесь за такие шмотки лица лишаются быстрее, чем успевают сказать извините. Свали нахер, пока я не решил, что сегодня день благотворительности и не отпустил тебя просто с парой синяков.

Парень медленно поднялся. Движения были уверенными, плавными, лишенными всякой суеты. Он не был бойцом в привычном мне смысле — от него не пахло залом и уличными драками, — но в нем чувствовался другой вид силы. Силы денег, связей и абсолютной уверенности в собственной неприкосновенности.

— Я не заблудился, Артём, — голос у него был ровный, глубокий, без единой фальшивой ноты. — Я искал именно тебя. И, судя по тому, что я вижу, нашел именно то, что ожидал.

Я замер. Внутри всё мгновенно подобралось, как у кобры перед броском. Откуда этот холеный тип знает моё имя? Я не был публичной личностью, моё имя знали либо те, кто со мной работал, либо те, кто от меня бегал.

— Ты чё, бессмертный, студент? — я сделал два шага навстречу, сокращая дистанцию до опасного минимума, когда я уже чувствовал запах его дорогого парфюма — цитрус и хвоя, — который казался кощунством в этом дворе. — Ты кто такой вообще, сука, чтобы меня искать? Мусорской засланец? Или очередной «свидетель», решивший принести слово божье в ад? Говори быстро, а то я сейчас твоё пальто твоей же юшкой украшу, и никакой химчист не поможет.

Парень не шелохнулся. Даже ресницей не повел. Он смотрел мне прямо в глаза, и этот его «железный» взгляд начал меня по-настоящему вымораживать.

— Меня зовут Кирилл Маркин, — ответил он, сохраняя пугающее спокойствие. — Я знаю Леру с детства. Наши семьи дружили еще до того, как этот город стал таким… серым. И когда я услышал, с кем она сейчас проводит время… я не поверил. Я пришел убедиться лично, что слухи преувеличивают. Но, глядя на тебя, я понимаю — реальность хуже.

Мир на секунду схлопнулся до размеров этого вонючего пятачка земли. Значит, вот он какой — Кирилл. Тот самый племянник папиного друга, будущий правозащитник, «правильный» мальчик с золотой ложкой во рту. Тот, о ком Лера упоминала с какой-то странной, болезненной ностальгией.

— Ах ты ж… Кирилл Александрович, значит? Гордость академии и будущая звезда юриспруденции? — я выдавил из себя жуткую, лишенную тепла усмешку. — Слышь, ты, законник хренов. Ты вообще понимаешь, куда ты пришел? Ты залез на мою территорию, в мою песочницу, и пытаешься мне за мораль тереть? Лера — моя малая. Моя. Усвоил, студент? Она ест из моих рук, спит в моей постели и дышит тем воздухом, который я ей позволяю вдыхать. И то, с кем она «сейчас», тебя ебать не должно от слова совсем.

— Артём, криком и угрозами ты только подтверждаешь мою правоту, — Кирилл слегка наклонил голову, изучая мои разбитые, посиневшие костяшки с таким видом, будто рассматривал насекомое под микроскопом. — Я смотрю на тебя и вижу не мужчину, а травмированного ребенка, который живет в вечном ожидании удара. Ты думаешь, что если ты её запер, то она принадлежит тебе? Лера — утонченная, талантливая девушка. Она архитектор. Ей нужно строить, создавать симметрию, гармонию. А ты… ты — хаос. Ты — энтропия. В её жизни не место таким, как ты. Ты для неё — инородное тело, инфекция, которую её организм рано или поздно отторгнет. Либо ты её уничтожишь, либо она тебя возненавидит так, что это станет твоим концом.

— Ты чё, психологом заделался, сука?! — я сорвался. В одно мгновение я преодолел оставшееся расстояние, схватил его за лацканы пальто и встряхнул так, что его голова мотнулась. — Я её жизнь, понял?! Я её реальность! Пока ты там свои кодексы зубришь и на папины деньги латте пьешь, я её от этого дерьмового мира закрываю. Она под моей крышей, и ни один холеный ублюдок вроде тебя к ней на пушечный выстрел не подойдет. Еще раз увижу тебя рядом с ней, еще раз услышу, что ты ей что-то шепчешь — я тебе твои принципы в глотку затолкну вместе с твоими винирами. Ты понял меня, Маркин?

Кирилл даже не попытался ударить в ответ, хотя я видел, что он не из робкого десятка — плечи были плотными, а дыхание оставалось ровным. Он просто аккуратно, но с удивительной силой перехватил мои запястья и убрал мои руки от своего воротника, после чего брезгливо отряхнул ткань.

— Ты опасен для неё, Артём. И не потому, что ты бандит с пистолетом в кармане. А потому, что ты не умеешь ничего, кроме как подавлять. Ты боишься её таланта, боишься её чистоты, потому что на её фоне ты кажешься себе еще чернее. Но запомни одну вещь: она не твоя собственность. Она — человек. И если я увижу, что ей угрожает реальная опасность, если она хоть раз заплачет из-за тебя… я найду способ это прекратить. Законными методами или теми, к которым привык ты — мне уже будет неважно. У меня достаточно ресурсов, чтобы стереть тебя из этого города.

— Пиздуй отсюда, пока я тебе колено не прострелил, «спаситель» хренов, — я сплюнул кровь, которая начала сочиться из прикушенной губы, и запрыгнул в машину. — Увидимся в аду, Маркин. Там тебе твои связи не помогут.

Я рванул с места так, что резина взвизгнула на обледенелом асфальте. В зеркале заднего вида я видел, как он продолжает стоять посреди этого грязного двора — непоколебимый, чистый и до одури уверенный в себе. Этот Маркин был опаснее Костыля и всех его отморозков вместе взятых. Те били в лоб, от них можно было отстреляться. А этот лез под кожу своим спокойствием, заставляя меня чувствовать ту самую червоточину внутри, которую я так тщательно заливал алкоголем и забивал драками.

Путь до «Бастиона» занял не больше пятнадцати минут, но для меня они растянулись в вечность. Я гнал «девятку», не замечая светофоров, а в голове прокручивался разговор с Маркиным. «Инородное тело». «Инфекция». Сука.

Я припарковался у заднего входа. Это место сегодня не казалось мне крепостью — оно выглядело как эшафот, на который я должен был взойти добровольно. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пропитанным характерным запахом: смесью пота, старой кожи боксерских груш, дешевого хлора и того липкого, сладковатого страха, который источают люди, знающие, что они могут стать покойниками еще до заката.

На входе стояли двое из лички Боксёра — Гром и Толян. Свои пацаны, еще неделю назад мы вместе хлестали вискарь и перетирали за новые темы, но сегодня они даже не кивнули. Их лица были как высеченные из гранита маски. Гром молча шагнул навстречу, преграждая путь своим массивным телом.

— Приехал, Картамаз, — это был не вопрос. — Ствол. Нож. Ключи от тачки. Скидывай на капот.

Я почувствовал, как внутри всё заледенело. Обычная процедура, когда зовут «на ковер» к Боксёру, но сегодня в их движениях было слишком много напряжения. Я молча выложил свой ПМ, складной нож и связку ключей.

Обыскали меня жестко, с пристрастием, почти вминая лицом в холодный металл кузова. Пальцы Грома прошлись по моим ребрам, задерживаясь на шрамах.

— Заходи. Тебя заждались. И не вздумай дергаться, Артёмка. Боксёр сегодня не в духе, — Гром кивнул на тяжелую железную дверь с обивкой из кожзама.

Внутри спортзала царил полумрак. Единственный мощный источник света находился в самом центре, над рингом, выхватывая из густой темноты фигуру Боксёра. Он методично, с какой-то жуткой механической точностью лупил по тяжелому, набитому песком мешку. Каждый удар отдавался под высокими сводами зала глухим, костедробильным эхом. В стороне, в глубоком кожаном кресле, сидел Александрович — серый кардинал нашей организации. Он неспешно листал какие-то бумаги, покуривая дорогую сигару, и свет от настольной лампы падал на его холеные, почти женственные руки с массивным перстнем на мизинце. Его присутствие означало, что сегодня не будет «пацанских базаров». Сегодня будет суд.

Я подошел и встал на самом краю светового круга, не решаясь зайти в него без приглашения. Боксёр не оборачивался еще минуты три, продолжая вбивать мешок в кирпичную стену. Наконец, он нанес последний удар — такой силы, что цепи, держащие снаряд, жалобно заскрипели и едва не лопнули. Он медленно повернулся, вытирая лицо и шею полотенцем. Его зрачки были расширены от адреналина, а дыхание оставалось пугающе ровным.

— Ну что, Артёмка... — Боксёр подошел к самому краю ринга, возвышаясь надо мной, словно карающее божество. — Ты хоть понимаешь масштаб трагедии, которую ты сам же и срежиссировал? Пять миллионов, Картамаз. Пять. Гребаных. Лимонов. Живого, неучтенного нала, который сегодня должен был лечь в общак. Вместо этого у меня на столе лежит отчет о куче обгоревшего пластика на трассе и звонки от очень серьезных людей из области, которые задают мне вопросы. Неудобные вопросы. Как так вышло, что под твоим мудрым руководством какая-то приблудная крыса решила устроить передел собственности на моем районе?

— Я не крысил, Боксёр, — я выдержал его взгляд, хотя чувствовал, как под кожей по спине бегут ледяные мурашки. — Костыль сошел с ума. Он решил, что если я занят делами в центре, то район — его вотчина. Он решил прыгнуть выше головы и забрать транзит под себя. Свою долю хотел выгрызть втихую.

— Втихую? — Александрович подал голос из темноты, и от его вкрадчивого, почти ласкового тона у меня затылок заломило. — Втихую от кого, Артём? От нас или от тебя? Костыль, знаешь ли, сейчас очень разговорчив. Птичка поет интересную песню в подвале. Говорит, что ты был в доле. Говорит, что ты обещал ему «зеленый коридор» в обмен на сорок процентов. Что ты решил потихоньку собирать свой пенсионный фонд за нашей спиной. И знаешь, Артём, его слова звучат логично. Ты ведь у нас теперь семейный человек, девку завел, бабки нужны...

— Костыль врет, как последняя сука, которой приставили нож к горлу! — я не выдержал и рявкнул, чувствуя, как челюсти сводит от ярости. — Он тонет и пытается затянуть меня за собой, чтобы выторговать лишний час жизни. Проверьте его «отстойник» на старой мебельной фабрике за промзоной. Костыль жадный. Он не стал бы сжигать всё. Если там нет уцелевшего товара — можете пускать меня в расход прямо здесь, я даже слова не скажу.

Боксёр спрыгнул с ринга — легко, бесшумно, как огромная кошка. Он оказался со мной лицом к лицу. Я чувствовал запах его пота и мятной жвачки.

— Ты за своих пацанов так же уверенно скажешь? — он ткнул меня пальцем в грудь, прямо туда, где билось сердце. — Кто из них знал? Валет? Сизый? Кто помог Костылю навести фуру на перехват в слепой зоне камер? Неужели ты думаешь, что я поверю, будто один Костыль со своей бандой обрыганов провернул такое без наводки изнутри?

— Никто из моих не знал, — я не моргнул. — Пацаны выполняли мои распоряжения. О фуре и точном маршруте знал только я и логисты Александровича. Если есть дыра — ищи её выше или бей меня. На моих не оборачивайся, Боксёр. Спроси с меня. Я — старший на районе, я допустил этот блудняк.

Боксёр долго, бесконечно долго вглядывался в моё лицо, пытаясь найти там хоть тень, хоть малейший намек на ложь. Я знал: если он сейчас увидит, что я отвел взгляд — мне конец.

— Александрович, что скажешь? — не оборачиваясь, спросил он.

— Скажу, что Гром вернулся оттуда десять минут назад, — Александрович закрыл свою папку с сухим, окончательным щелчком. — Костыль — феерический идиот. Он даже не догадался перепрятать то, что не сгорело. Сгрузил всё в ангар под брезент. Товар там. Почти на два с половиной миллиона. Картамазов не врет — денег он не брал. И наводку, судя по всему, Костыль получил от нашего логиста, который уже… скажем так, уволился по собственному желанию. Но это не отменяет главного, Боксёр. Артём допустил бардак. Он перестал контролировать своих псов.

Боксёр медленно кивнул, и я почувствовал, как невидимая петля на моей шее немного ослабла. Смертный приговор отменялся, но расплата была неизбежна. По законам этой жизни, за любую ошибку нужно платить кровью или деньгами. У меня не было пяти миллионов, значит, оставался первый вариант.

— Разбирательство окончено, — Боксёр отбросил полотенце в сторону. — Костыля пацаны уже вывезли в карьер. К утру от его бригады останется только воспоминание. Больше никто не посмеет даже дышать в сторону нашего транзита.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно напрягся, чувствуя, как мышцы спины превращаются в стальные канаты.

— Но ты, Артём... ты разочаровал меня. Ты стал слишком мягким, слишком отстраненным. Ты проспал угрозу под собственным носом, потому что твои мысли заняты не делом, а твоей «принцессой». Ты заигрался в «хозяина района», забыв, что ты, прежде всего — мой боец. А боец не имеет права на отвлечение. За недосмотр нужно платить. Чтобы тело помнило, к чему ведет невнимательность.

Удар пришел молниеносно. Я даже не успел заметить замаха. Тяжелый кулак Боксёра врезался мне точно в челюсть. Мир взорвался калейдоскопом искр, во рту мгновенно разлился горячий соленый вкус крови. Я не защищался. Я знал правила: если хочешь остаться в обойме — прими наказание без скулежа.

Боксёр бил профессионально, методично разрушая моё тело. Второй удар пришел под дых, вышибая из легких весь кислород. Я согнулся, пытаясь вдохнуть хоть глоток спертого воздуха, и тут же получил коротким, страшным ударом колена в лицо. Хруст собственного носа я услышал отчетливее, чем шум крови в ушах. Я рухнул на грязный бетонный пол, сплевывая вязкую смесь слюны и крови. Лицо горело так, будто к нему приложили раскаленный утюг.

— Вставай, — скомандовал Боксёр, нависая надо мной. — Вставай, Картамаз. Ты же у нас «железный». Показывай свою породу.

Я поднялся, пошатываясь, чувствуя, как левый глаз стремительно заплывает, превращаясь в узкую щелку. Ребра стонали при каждом мизерном вдохе, в глазах двоилось.

— Ты остаешься в деле, — Боксёр смотрел на меня уже без ярости, но с ледяным, расчетливым спокойствием. — Но теперь ты на крючке. Скоро начнется большая игра с гостями из области, передел портовых складов. Ты будешь моей страховкой в первой линии. И не дай бог тебе хоть на секунду отвлечься на свои личные терки. Ты теперь принадлежишь организации больше, чем самому себе. Свободен. Пойди умойся, страшила. На тебя смотреть тошно.

Я вышел из «Бастиона», опираясь плечом о холодную стену коридора. Каждое движение причиняло адскую боль, голова кружилась, а перед глазами плыли черные пятна. Гром молча швырнул мне мои ключи и ствол. В его глазах я увидел что-то похожее на уважение — я не издал ни звука, пока Боксёр меня ломал.

Сев в машину, я долго смотрел на свое изуродованное лицо в зеркале заднего вида. Раздутая, почерневшая губа, багровая гематома на всю скулу, сломанный нос, из которого всё еще сочилась кровь. Я выглядел как ходячая катастрофа, как иллюстрация к учебнику по травматологии.

— Черт... — прохрипел я, с трудом заводя мотор. Голос звучал так, будто я наглотался битого стекла.

Я заглушил двигатель и еще минут десять просто сидел в вязкой, удушливой темноте салона, прижимая к разбитому, пульсирующему лицу ледяную жестянку энергетика, которую нашел в бардачке. В башке гудело, ребра при каждом вдохе отзывались острой спицей. Боксёр всегда умел доходчиво объяснять ошибки — его уроки впечатывались под кожу вместе с синяками.

Вытащив телефон, я дрожащими, испачканными в крови пальцами набрал короткое сообщение Лере: «Приезжай ко мне. Сейчас. Жду».

Я не спрашивал, сможет ли она. Я знал, что она приедет. Не потому, что она скучала, и уж точно не из любви. Она приедет, потому что мой голос или текст для неё — это триггер страха, приказ, за неисполнение которого всегда следует расплата. Эта мысль кольнула где-то в глубине сознания неприятным холодом, но я привычно отогнал её. Мне нужно было, чтобы она была рядом. Чтобы её чистота перекрыла ту грязь и боль, которыми меня сегодня окатили.

В своей квартире я двигался как глубокий старик. Первым делом, сцепив зубы от резкой боли в боку, расправил старый диван. Каждое движение отдавалось в позвоночнике. Сбросил грязную куртку, пахнущую бензином и кровью, и залез в душ. Горячая вода нещадно жгла открытые ссадины, смывая остатки сегодняшнего ада, но она не могла смыть ту свинцовую, давящую тяжесть, что осела внутри после слов Александровича о «семейной жизни».

Когда в дверь негромко, почти нерешительно постучали, я уже успел натянуть чистые спортивные штаны, оставив торс голым. Пусть видит всё. Пусть знает, какую цену я плачу за то, чтобы мы оба всё еще могли ходить по этой земле.

Лера зашла тихо, словно тень, проскользнувшая в приоткрытую дверь. Она замерла в прихожей, и я увидел, как её взгляд — огромный, полный немого ужаса — медленно, сантиметр за сантиметром, обходит моё тело. Заплывший левый глаз, багровая, раздутая губа, превратившая моё лицо в маску монстра, фиолетовые разводы на ребрах. В её глазах не было жалости в привычном понимании. Там была привычная, колючая настороженность и немой вопрос: «Что ты натворил на этот раз?». Она всё еще ненавидела меня каждой клеткой своего тела, и я чувствовал эту ненависть как физическое тепло, исходящее от неё.

— Иди сюда, малая, — прохрипел я, тяжело опускаясь на край дивана.

Она подошла медленно, остановившись в паре шагов, будто между нами пролегала невидимая черта, за которую заступать смертельно опасно. Её пальцы нервно теребили край длинного свитера.

— Артём, не надо… посмотри на себя, ты же еле дышишь. Тебе больно, тебе нужно в больницу, — в её голосе не было нежности, скорее холодная, рациональная попытка избежать того, что должно было случиться. Она искала повод, логическую причину, чтобы я её не касался.

— Мне плевать на боль, — я рвано выдохнул ей в шею, когда всё-таки дотянулся и притянул к себе за талию. Я зарылся носом в её волосы, вдыхая этот чертов запах — аромат дорогих шампуней, цветов и девичьей чистоты, который вышибал из меня последние остатки самообладания. — Я тебя хочу. Сильнее, чем мне больно. Понимаешь? Ты — моё лекарство. Единственное, которое работает.

Я не спрашивал разрешения. Никогда не спрашивал. Мои пальцы, грубые, со сбитыми костяшками, уверенно подцепили край её кофты, стягивая её через голову. Лера вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся её кожи, но не закричала и не попыталась вырваться — она уже выучила этот урок. Сопротивление только разжигает во мне то, что лучше не будить. Следом на пол полетел кружевной лифчик. Я замер на мгновение, просто глядя на неё в тусклом, желтоватом свете торшера. Она была совершенством, созданным из фарфора, света и грации, а я был грязью и насилием, которые посмели к этому прикоснуться. Это был акт осквернения, и я наслаждался им.

— Сегодня, малая, ты будешь вести процесс, — я осторожно, почти бережно смял её грудь, чувствуя, как соски твердеют под моими ладонями, несмотря на её внутреннее сопротивление. — Делай так, как хочется тебе. Слышишь? Сама. Я не буду тебя заставлять. Просто будь со мной.

Я целовал её губы, стараясь не задевать разбитую сторону лица, спускался ниже — к пульсирующей жилке на шее, к нежным, хрупким ключицам. Мои руки скользнули вниз, сжимая ягодицы через ткань джинсов.

— Сука, какая же ты охуенная, — шептал я ей в губы, и это было высшей формой признания, на которую я был способен. Нежность через мат — единственный язык любви, который я знал в совершенстве, выросший на пустырях и в подвалах.

Сняв с неё остатки одежды, я достал из тумбочки смазку. Действовал максимально медленно, подавляя в себе животное желание взять её грубо, быстро, чтобы заглушить ноющую боль в ребрах. Пальцами аккуратно смазал её, чувствуя, как её тело начинает невольно откликаться на ласки. Это была физиология, которую не обманешь даже ненавистью. Я ласкал её клитор, добиваясь того самого момента, когда её дыхание сбивается в прерывистый, рваный хрип.

Скинув штаны, я достал презерватив и протянул ей.

— Надень сама. Губами, — я посмотрел ей прямо в глаза, требуя подчинения, но в этом требовании было больше мольбы, чем приказа. — Не мучай меня долго, малая. Я сегодня на пределе.

Я не стал доводить дело до полноценного минета — мне нужно было чувствовать её всю, её вес, её кожу, её сопротивление и её сдачу здесь и сейчас. Улегся на спину, чувствуя, как диван под моим весом отзывается тупой, пульсирующей болью в отбитых ребрах, и потянул её на себя, заставляя сесть сверху.

Лера села неуверенно, почти испуганно. Её первые движения были рваными, неуклюжими. Она боялась причинить мне боль своими движениями или, что еще хуже, спровоцировать меня на ответную агрессию.

— Ну же, смелее, маленькая, — я сжал её бедра, помогая ей поймать ритм. Мои руки оставили темные следы на её светлой коже. — Не бойся. Делай так, как тебе удобно. Ты здесь главная сейчас. Ты молодец...

Прошло десять, двадцать минут. В полумраке комнаты время словно загустело. Я чувствовал, как напряжение в её мышцах постепенно, слой за слоем, сменяется чем-то другим. Она нашла ту самую позу, в которой её тело наконец начало получать сигналы удовольствия, а не только страха. В тишине комнаты раздался её первый стон — едва уловимый, но настоящий. Не вымученный, не испуганный. Свободный.

Барьер, который я сам воздвиг между нами в ту проклятую первую ночь, начал давать трещины. Её психика еще сопротивлялась, разум всё еще считал меня врагом и похитителем, но тело… тело — это честный инструмент. Оно привыкало ко мне. Оно начинало доверять моим рукам.

Я не выдержал долго. Адреналин, остатки гнева на Костыля и сумасшедшая близость Леры создали в моей крови гремучую смесь. Я перехватил инициативу, мягко, но уверенно уложил её под себя, раздвигая её ноги. Движения стали быстрее, мощнее, но я продолжал целовать её, шептать какую-то несвязную чепуху, стараясь сохранить этот хрупкий, почти невозможный контакт. Когда оргазм накрыл меня, я уткнулся лицом в изгиб её плеча, жадно глотая воздух и чувствуя, как слезы — не от боли, а от какого-то дикого облегчения — закипают в глазах.

Это была победа. Самая важная победа за весь этот паршивый, кровавый день. Лера не кончила — я был реалистом и понимал, что до её первого оргазма со мной нам обоим еще пахать и пахать, вычищая авгиевы конюшни её страхов. Но она впервые была расслаблена после секса. Она не плакала, не сжималась в комок, отвернувшись к стене. Она просто лежала под моим весом, тяжело дыша. Она сделала этот шаг навстречу моему миру, и её тело приняло меня без боя.

Я лежал рядом с ней, чувствуя, как её сердцебиение постепенно выравнивается, входя в резонанс с моим. В комнате пахло потом, сексом и моими сигаретами.

«Я заставлю тебя забыть всё плохое, малая», — пообещал я сам себе, чувствуя, как тяжелая ладонь невольно накрывает её тонкие пальцы. — «Я выжгу из твоей памяти наш первый секс, всё, что я сделал с тобой в ту ночь, твою боль, твои слёзы и этот ледяной страх, который сковывал тебя месяцами. Я сотру всё то дерьмо, что было связано со мной раньше. В следующий раз ты сама будешь тянуться ко мне. Не из страха, не по приказу — а потому что не сможешь иначе. Я дам тебе слово Картамазова».

Я закрыл глаза, и впервые за долгое время сон пришел без кошмаров о подвалах и крови. В этом сне была только она, белое платье и запах весенних цветов, которого в моем районе никогда не было и не будет.