Глава 27

Артём Картамазов

В квартире у Валета несло жареной картошкой и застарелым перегаром, но это всё равно было лучше, чем дышать бетонной пылью в «Бастионе». Пепельный свет дня едва пробивался сквозь засаленные занавески, высвечивая Валета и Сизого. Эти двое мялись у обшарпанного кухонного стола, ожидая моего слова. Я медленно, с расстановкой тасовал колоду — старая, сука, привычка, которая успокаивала нервы лучше любого ебаного транквилизатора. Сухое, ритмичное «фьють-фьють» карт было единственным звуком в этой комнате.

— Тёмыч, бля, буду, всё по красоте сделали, как ты и велел, — подал голос Валет, пододвигая мне кружку с сомнительным чаем. — Инга залегла на дно так глубоко, что даже крысы её в той промзоне не откопают. Сняли ей конуру за четвёртым кольцом, в таких ебенях, куда даже менты только по трое заезжают. Телефон её я лично в реку с моста пульнул, симку в пыль растер подошвой. Дозы ей Хлын подвозит ровно столько, чтобы кони не двинула, но и соображать не начала. Она сейчас в таком астрале, Тём… короче, для этого мира её больше не существует. Считай, приведение в спортивках.

Я на мгновение остановил движение рук. Карты замерли, веером рассыпавшись между пальцами. Перед глазами снова всплыла эта перекошенная, брызжущая слюной рожа Архипа в том заснеженном дворе. Его грязные, трясущиеся пальцы на плечах моей малой. Сука, как вспомнишь — так внутри всё кипеть начинает. Этот урод реально решил, что может трясти Леру, обвинять её в грехах своей выродки? Ну вот, теперь пусть, сука, наслаждается тишиной и неизвестностью. Я лишил их дочь существования, вычеркнул её из мира живых, даже не запачкав руки в крови. Будет она коптить небо дальше в своём наркотическом угаре или задохнется в собственной блевотине на вонючем матрасе — решу позже. Пока что её «исчезновение» — это мой личный подарок родителям. Пусть гадают, блядь, где их сокровище. Главное, что теперь им не до Лерки. У них своя персональная трагедия, а мою малую я этим стервятникам в обиду больше не дам. Никогда.

— Следите за Хлыном в оба глаза, — процедил я, глядя на Сизого. — Если этот дебил начнет болтать лишнее под кайфом или если Инга хоть на метр выползет к людям, чтобы поплакаться в жилетку — закопаю обоих в одном овраге. Поняли меня?

— Поняли, Тём. Без вопросов. Всё на мази, — Сизый коротко кивнул.

Я откинулся на спинку скрипучего стула. Мне нужно было смыть с себя этот разговор, эту вонь чужого быта и неистребимый запах безнадеги. Сегодня у меня был другой план. Совсем другой мир ждал меня в центре города — мир, к которому я никогда не принадлежал, но в который готов был зубами вгрызться ради неё.

Парк в центре города казался декорацией к какому-то нереальному, приторно-доброму фильму, который я когда-то видел по телику в перерывах между делюгами. Снег на лавках был чистым, искристым, белым до боли в глазах — не чета нашему, районному, который к вечеру превращается в серую кашу, перемешанную с мазутом, бычками и собачьим дерьмом. Я шел рядом с Лерой, и каждое случайное касание её плеча об моё прошибало таким током, что пальцы в карманах непроизвольно сжимались в кулаки. Она была в новой куртке, которую я ей купил — светлая, тонкая, она казалась здесь единственным настоящим существом. Хрупкая, как первый подснежник, который каким-то чудом пробился на выжженном пепелище моей жизни.

— Красиво тут, Артём, — тихо сказала она, глядя на замерзший пруд. Ветер гонял по льду мелкую поземку, рисуя причудливые узоры.

Я остановился и мягко, стараясь не напугать, потянул её на себя. Лера не отшатнулась. Не сжалась в комок, ожидая удара или окрика. И это, сука, была моя самая большая победа за все эти ебаные годы. Я заглянул в её глаза — огромные, глубокие. В них страх наконец-то начал выгорать, уступая место чему-то другому, спокойному и теплому. Неужели она начала мне доверять? Или просто устала бороться с моим бешенством?

— Лера, послушай меня сюда, — я взял её лицо в свои ладони. Кожа у неё была прохладной и такой нежной, что мне казалось — мои мозолистые пальцы сейчас оставят на ней синяки. — Я... я хреново умею говорить красиво. Ты это знаешь. Моя школа — это подворотни и карты, а не стихи. Но я должен сказать. Я люблю тебя. Реально, блядь, люблю, малая. Пиздец как. До боли где-то там, под ребрами, понимаешь?

Она замерла, широко раскрыв глаза. Я видел, как у неё дрогнули ресницы, на которых застыли крошечные снежинки. Она молчала, и это молчание било по моим нервам сильнее, чем проигрыш в сто штук.

— Я знаю, что я ревнивый урод, — продолжил я, стараясь, чтобы голос не сорвался в мой привычный рык. — Когда я увидел те сообщения от Маркина... сука, внутри всё просто взорвалось. Я понимал головой, что ты ничего не сделала, что ты просто помогала его сестре, но мозг как будто вышибло наглухо. Пелена перед глазами — и всё, хочется просто рвать и метать любого, кто к тебе прикоснется хоть словом, хоть взглядом. За ту песню у костра... прости меня. Я перегнул. Сильно, блядь, перегнул. Просто когда я злюсь, я превращаюсь в того зверя, которого ты боишься. И мне самому от этого тошно, Лера.

Я прижался своим лбом к её, вдыхая запах её кожи — мороз, чистота и какие-то легкие цветочные духи, от которых у меня кружилась голова.

— Я буду стараться, малая. Ради тебя. Буду держать этого зверя на коротком поводке. Буду сдержанным, клянусь. Я хочу, чтобы ты меня не боялась. Хочу, чтобы ты была со мной не потому, что я тебя запер в этой золотой клетке и расставил охрану, а потому, что тебе здесь место. Рядом со мной. Навсегда.

Лера долго молчала. Я слышал, как сумасшедшим, загнанным ритмом бьется её сердце под слоями одежды. В какой-то момент мне показалось, что она сейчас развернется и уйдет, и я ничего не смогу сделать.

— Артём... — она медленно подняла руки и коснулась моих запястий. — Я готова попробовать. Правда. Но только если мы сможем жить без этого вечного конвоя и твоих угроз. Если ты действительно будешь меня слушать. И уважать. Не как свою собственность, не как красивую вещь, которую можно поставить на полку, а как человека. Со своими мыслями, мечтами и правом на голос.

— Обещаю, — я выдохнул это слово ей прямо в губы.

И я, сука, не врал. В тот момент я реально готов был сжечь к ебеням весь этот «Бастион», перерезать глотки всем своим врагам и самому себе, лишь бы она продолжала так на меня смотреть — с этой робкой, едва заметной надеждой. Я наклонился и поцеловал её — нежно, долго, без тени привычной агрессии и собственничества. Это был наш договор, скрепленный не кровью, а чем-то гораздо более важным. Мы бродили по парку до самых сумерек, и я впервые в жизни чувствовал себя почти нормальным. Почти человеком, у которого есть будущее, а не просто список дел на завтра.

Февраль встретил нас колючим, злым снегом и штормовым ветром, который выл в трубах, но внутри нашей новой квартиры об этом ничего не напоминало. За последние три недели я словно попал в какую-то параллельную вселенную. Мы с Лерой не поссорились ни разу — ни одного крика, ни одного брошенного в сердцах тяжелого слова, ни одной разбитой тарелки. Эта тихая гавань, о которой я раньше думал с презрением, как о чем-то «бабском», сопливом и ненужном, оказалась единственным местом на земле, где я мог наконец-то снять свой невидимый бронежилет и просто, сука, дышать.

Я смотрел на Леру и видел, как она меняется прямо на глазах. Она снова стала той самой «звездочкой» своего Универа — глаза горят, на лице постоянная улыбка, она вечно что-то чертит в своих альбомах, спорит с одногруппниками по телефону о каких-то там колоннах, реставрации и прочей зауми. Она даже внешне стала другой: щеки немного округлились, кожа разгладилась, пропала та ужасная серая маска вечного страха, которую я сам на неё когда-то нацепил. Глядя на неё, счастливую, я чувствовал, как внутри меня что-то окончательно ломается. Прошлое казалось мне старой, вонючей, заляпанной кровью курткой, которую пора было сжечь и забыть, как страшный сон.

Но просто так уйти из нашей системы было нельзя. Это тебе не увольнение из офиса с двухнедельной отработкой. Система, в которой я вырос и зубами выгрызал себе место, не отпускает просто так, за красивые глаза и обещание стать хорошим парнем.

Я сидел на кухне, потягивая остывший кофе и наблюдая за Лерой, которая разложила свои огромные планшеты прямо на полу. Через несколько дней мне исполнится двадцать четыре. Четверть века, прожитая в дерьме, разборках и вечном ожидании ножа в спину. И я точно знал, чего хочу на этот день рождения — я хотел вольную. Настоящую вольную.

Проблема была в Боксёре. Я хоть и не был верхушкой пирамиды, но после той партии в карты, когда я фактически «раздел» до трусов пару очень серьезных людей, на меня стали смотреть по-другому. Александрович и Боксёр вложили в меня кучу времени, учили меня «видеть стол», читать людей по дрожанию ресниц, и теперь они явно рассчитывали, что я стану их личным печатным станком для бабла.

Им был нужен профессиональный игрок с холодным сердцем и верный пёс в одном флаконе. А я больше не хотел быть ни тем, ни другим.

— Артём, ты чего завис? Кофе же совсем холодный, — Лера подошла ко мне со спины, мягко положив ладони на плечи. От неё пахло домом, свежестью и какой-то невероятной чистотой.

— Думаю, малая. Много хвостов накопилось перед днюхой, надо всё закрыть, чтобы не тянуло, — я перехватил её ладонь и прижался к ней щекой, закрыв глаза. — Ты сегодня в Универ?

— Да, у нас конференция по реставрации, я же говорила. Вернусь поздно, часов в семь, наверное.

— Хорошо. Я заберу тебя. Никаких такси и автобусов, поняла? Жди меня у главного входа.

Я дождался, пока за ней закроется дверь, и мой взгляд мгновенно похолодел. Маска «нормального мужика» слетела за секунду. Мне нужно было ехать в «Бастион». Разговор с Боксёром нельзя было откладывать — это висело над нами как ебаный дамоклов меч, который мог сорваться в любой момент и раздавить всё, что мы построили.

Подъезжая к промзоне, я почувствовал, как внутри привычно натягивается струна. Здесь всё было по-прежнему: серый бетон, колючая проволока, хмурые рожи пацанов, которые грелись у бочки с огнем.

Я поднялся в кабинет к Боксёру. Внутри было накурено так, что хоть топор вешай, дым стоял слоями. На столе — гора бумаг, переполненная пепельница и раскрытая папка с какими-то сводками из порта. Запах перегара и дешевых понтов — классика.

— О, именинник будущий! Легок на помине! — Боксёр поднял на меня взгляд, и в его глазах блеснул тот самый хищный интерес, который никогда не предвещал ничего хорошего. — Заходи, Картамаз. Разговор есть как раз в масть. Мы тут перетерли... На весну есть одна тема, очень большая игра в Питере. Закрытый клуб, серьезные тузы из Москвы подтянутся. Хотим тебя выставить от нас. Это твой шанс, Артём. Сделаешь их там — и ты в шоколаде до конца жизни. Мы тебе такой процент отстегнем, что сможешь себе хоть виллу на Мальдивах купить и лежать там, яйца греть.

Я замер у двери, чувствуя, как кулаки сами собой сжимаются в карманах куртки. Сука, вот оно. Ловушка захлопнулась раньше, чем я успел рот открыть. Они не собирались меня отпускать. Наоборот — они решили засунуть меня еще глубже в это болото, сделать лицом своих махинаций.

— Боксёр, я собственно по другому поводу пришел, — я сделал шаг вперед, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально ровно, без тени сомнения. — Насчет моих планов на будущее. Я решил завязывать. Совсем. С картами, с делами здесь, в «Бастионе». Со всей этой хуйней.

В кабинете повисла такая тишина, что я слышал, как натужно гудит старый холодильник «Бирюса» в углу. Боксёр медленно, пугающе медленно откинулся на спинку своего кожаного кресла, и его лицо превратилось в непроницаемую каменную маску.

— Повтори-ка еще раз, что ты сейчас пизданул? — тихо, почти ласково спросил он.

В кабинете стало так душно, что захотелось выбить окно. Я кожей чувствовал, как в углах заворочалась привычная тьма. Боксёр смотрел на меня, не мигая, и в его взгляде не было ярости — там был холодный, блядь, расчетливый интерес, как у мясника, который прикидывает, с какой стороны лучше воткнуть крюк.

— Завязывать, значит? — подал голос Александрович. Я даже не сразу заметил его в тени у окна. Он сидел в глубоком кресле, сложив сухие пальцы домиком и пуская дым в потолок. — Красиво поешь, Артём. Семья, уют, тихие вечера под пледом... Мы с Боксёром ценим твои амбиции и тягу к прекрасному, но ты ведь пацан с улицы и должен понимать: входной билет в наш мир бесплатный, а вот выходной — стоит дохуя. Если он вообще предусмотрен конструкцией.

Я выдержал его взгляд. Внутри всё звенело, как натянутая до предела струна, но я не отвел глаз. Я больше не был тем щенком, которого они когда-то подобрали.

— Я благодарен за всё, Александрович. Правда. За школу, за фарт, за то, что научили не быть терпилой. Но я хочу другого. У меня девчонка... я её люблю больше жизни, понимаете? Я хочу, чтобы у неё жизнь была нормальная. Чтобы она спала спокойно, а не дергалась от каждого шороха в подъезде. Чтобы за мной завтра не пришли менты или конкуренты с волынами.

Боксёр хмыкнул, тяжело поднялся из-за стола и подошел к бару, плеснув себе коньяка.

— Любовь — это, сука, очень дорогое удовольствие, Картамаз, — он обернулся, опираясь поясницей о стойку и глядя на меня сверху вниз. — Ладно. Мы не звери какие-то. Держать тебя на цепи смысла нет — если у игрока мысли не о колоде, а о бабьей юбке, он начинает лажать. А нам твои проебы нахер не впились. Но и просто так отпустить «золотые руки», в которые мы столько сил и бабла вкачали, мы тоже не можем. Это не бизнес, это благотворительность какая-то получается. Давай так.

Он сделал глоток и посмотрел на Александровича. Тот едва заметно кивнул, словно они этот сценарий уже давно прописали.

— Весной едешь в Питер, — продолжил Боксёр, чеканя каждое слово, как удары молота. — Там будет стол. Максимальные ставки. Ты выигрываешь эту партию для нас. Забираешь куш, отдаешь нам нашу долю — и ты свободен как ветер в поле. Полностью. Мы вычеркиваем тебя из всех списков, отдаем тебе все доки на хату, и живи себе со своей отличницей хоть до ста лет. Никто тебя не тронет, я лично прослежу. Это твоя цена, Артём. Твой последний взнос в общак. Последнее дело. По рукам?

Я молчал, переваривая услышанное. На бумаге всё выглядело почти честно. Один рывок, одна игра — и я покупаю себе и Лере право на жизнь. Настоящую жизнь.

— Договорились, — отчеканил я, чувствуя, как с плеч сваливается тонна груза. — Весной я еду. После этого я вам ничего не должен. Больше не ищите меня и не звоните. Для вас я умру.

— Идет, — Александрович чуть заметно улыбнулся одними губами. — Считай, что мы ударили по рукам. Готовься, Артём. Осечек быть не должно, сам понимаешь — на кону слишком много.

Я вышел из кабинета, и на лестнице у меня едва не подкосились ноги. Одна моя часть ликовала: есть выход! Есть свет в конце этого сраного туннеля! Я уже представлял, как весной, когда сойдет снег и город задышит весной, я закрою эту железную дверь «Бастиона» навсегда. Мы с Лерой соберем шмотки и уедем куда-нибудь подальше, где море, солнце и никто не знает, кто такой Картамазов.

Но другая часть меня — та самая, что выжила на улицах только благодаря звериному чутью — буквально орала внутри дурным голосом: «Не чисто, Артём! Слишком, сука, всё гладко!». С чего бы этим волкам так легко отпускать курицу, которая может нести золотые яйца годами? В их мире «вольная» обычно пишется кровью, а не обещаниями. Что-то в интонации Александровича, в том, как Боксёр прятал глаза за стаканом, пахло гнилью и подставой. Угроза не исчезла, она просто затаилась, свернулась клубком, выжидая момент, когда я расслаблюсь окончательно и подставлю спину.

Я сел в машину, закурил и долго смотрел на облезлые, покрытые сажей стены «Бастиона».

«Только до весны, малая, — шептал я, глядя на экран телефона, где светилось фото Леры, смеющейся на фоне заснеженного парка. — Потерпи еще немного. Я вытащу нас обоих из этой ямы. Чего бы мне это, сука, ни стоило. Даже если придется сжечь этот город до основания».

Я завел мотор, и колеса с визгом рванули с места, поднимая облако грязного снега. До весны оставалось совсем немного, но это время обещало быть самым длинным и опасным в моей жизни. Я знал одно: если они попытаются меня кинуть, я не просто уйду. Я заберу с собой всё, что им дорого. Потому что теперь мне было что терять.