Глава 28

Валерия Острожская

Холодный кафель ванной комнаты безжалостно впивался в мои колени, но я почти не чувствовала этой физической боли. Всё моё существо было сосредоточено на одном — на мучительном, выворачивающем наизнанку спазме, который раз за разом сотрясал моё тело. Казалось, желудок пытается вытолкнуть сам себя, протестуя против самой жизни. Горло обжигало горькой желчью, а перед глазами, в такт тяжелой пульсации в висках, плыли рваные темные пятна с кровавым отливом.

Я вцепилась пальцами в фаянсовый край унитаза так сильно, что костяшки побелели, а ногти жалобно скрипнули по гладкой поверхности. Очередной приступ рвоты заставил меня согнуться пополам, выбивая остатки воздуха из легких. В голове гудело, словно там поселился рой рассерженных ос, а во рту стоял этот невыносимый, кислый вкус собственного бессилия. Я чувствовала себя грязной, жалкой и бесконечно слабой.

Дверь санузла, которую я в спешке забыла запереть, негромко скрипнула. Я услышала его тяжелые, уверенные шаги и замерла, пытаясь сглотнуть вязкую, горькую слюну. Сердце испуганной птицей забилось о ребра, вызывая новую волну дурноты.

— Не смотри… — выдохнула я, не поднимая головы. Мой голос звучал как хриплое, надтреснутое карканье. Я выставила назад дрожащую, липкую от холодного пота руку, пытаясь остановить его, преградить путь к своему позору. — Уйди, Артём. Пожалуйста. Не надо видеть меня такой… Слышишь? Уходи.

Но он, как обычно, проигнорировал мою просьбу. В его мире слово «нет» существовало только для врагов и подчиненных, но не для меня. Я почувствовала, как он опустился рядом на пол. Его большая, пугающе горячая ладонь легла мне на затылок, а другая бережно перехватила мои волосы, собирая их в тяжелый узел и убирая от лица. Он молчал. В этом молчании не было ни капли брезгливости, насмешки или осуждения — только странная, забота. Он просто был рядом, деля со мной этот унизительный, физиологический момент, превращая его в нечто пугающе интимное.

Минут через пять буря внутри немного утихла, оставив после себя лишь звенящую пустоту и мелкую дрожь в конечностях. Я обессиленно откинулась назад, привалившись спиной к его крепкому плечу.

Артём осторожно подхватил меня под мышки и помог подняться к раковине. Я включила ледяную воду и долго, жадно умывалась, пытаясь смыть липкий пот и этот преследующий меня запах болезни. Глядя в зеркало, я едва узнавала себя: глаза ввалились, под ними залегли серые тени, кожа приобрела землистый оттенок. Я была похожа на привидение, запертое в золотой клетке.

— Это уже третий день, Лера, — его голос звучал пугающе спокойно, но я видела в зеркале, как остро обозначились его скулы и как напряжена массивная челюсть. — Хватит врать самой себе. Это токсикоз. Один в один как у сеструхи Валета было, она тогда тоже из сортира не вылезала два месяца.

Я вытерла лицо полотенцем и посмотрела на наше отражение. Мы выглядели как странная, болезненная иллюстрация к сказке: он — мощный, уверенный, темный, воплощение грубой силы; и я — бледная, надломленная тень, которая каким-то чудом всё еще держалась вертикально.

— Не может этого быть, Артём, — я покачала голвой, отчаянно хватаясь за остатки логики, как утопающий за скользкую соломинку. — Ты же знаешь… в январе были месячные. И в декабре тоже. Мы не могли… Мы же всегда… это просто сбой. Организм не выдержал стресса.

Я судорожно пыталась восстановить в памяти хаотичный календарь последних месяцев. В декабре они пришли вовремя, но были странными — скудными, короткими, просто мазало пару дней. Я списала это на дикий стресс после кошмара в «Сосновом бору», на бесконечные ночные кошмары и осознание того, что я теперь принадлежу ему. В январе всё было наоборот. Кровь лила так сильно, а поясницу разрывало такой болью, что я два дня не могла встать с кровати, кусая подушку, чтобы не закричать. Артём тогда порывался вызвать скорую, психовал, метался по комнате, круша мебель своим взглядом, но я отмахнулась — сказала, что у многих так бывает, просто цикл сбился от нервов. На третий день всё внезапно прекратилось, и я выдохнула с облегчением.

Но сейчас, глядя в его тяжелые, решительные глаза, я почувствовала, как внутри всё обрывается.

— Я не сильна в медицине, Артём, — прошептала я, чувствуя, как в груди разрастается холодная, липкая паника. — Но если есть цикл, значит, беременности нет. Так ведь? Нас так учили на биологии… Природа не может так ошибаться.

— Биология — это теория для школьниц, малая. А жизнь — это то, что тебя сейчас к белому камню прибило, — Артём подошел вплотную и обнял меня со спины, накрыв ладонями мой еще абсолютно плоский живот. Его пальцы казались раскаленными клеймами. — Рвота по утрам, ты бледная как смерть, на запахи реагируешь так, будто я тебя газом травлю. Сегодня утром ты за версту учуяла колбасу , и тебя вывернуло раньше, чем ты успела глаза открыть. Это не грипп, Лера. И ты это знаешь не хуже меня. Ты просто боишься признать, что теперь мы связаны окончательно.

Я закрыла глаза, сдаваясь его давящему теплу. Раньше это тепло пугало, напоминало о пожаре, в котором я сгорала против воли. Теперь — оно было единственной опорой, не дающей мне рухнуть на кафельный пол. Слабость была такой всепоглощающей, что казалось, кости превратились в хрупкую вату.

— Завтра пойду к врачу, — решительно сказала я, хотя сердце заходилось в бешеном ритме от ужаса перед тем, что скажет гинеколог. — Нужно сдать анализы. Кровь на гормоны, УЗИ… Может, это желудок. Язва или гастрит на нервной почве.

— Сходишь, — отрезал Артём, целуя меня в макушку. — Я сам тебя отвезу в нормальную клинику, к проверенным людям, которые не будут задавать лишних вопросов. Мне это всё самому не нравится. Если там… — он на секунду замолчал, и я почувствовала всем телом, как его сердце сделало мощный толчок, — если там реально Тася, нам нужно знать об этом сейчас. Чтобы я мог тебя беречь в десять раз сильнее.

Вечером на кухне царила непривычная, почти домашняя тишина, которая казалась мне затишьем перед грандиозной бурей. Артём возился у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в массивном чугунном казане. Плов — это было единственное блюдо, от которого меня не воротило последние пару дней. Пряный запах зиры, барбариса и нежного, томленого мяса почему-то казался моему капризному организму «безопасным», в отличие от всего остального мира, который вдруг стал слишком резким, химическим и враждебным.

Я сидела за столом, поджав ноги и завернувшись в мягкий кардиган, и наблюдала за его широкой спиной. В этом теплом кухонном свете, без привычной кожаной куртки, он выглядел почти… человечным. На мгновение, всего на один предательский миг, я позволила себе забыть, кто он такой, какие приказы он отдает по телефону и на что способны эти огромные руки, когда он теряет контроль. Мне хотелось верить в эту иллюзию семьи, потому что правда была слишком невыносимой.

— Артём, — позвала я тихо, когда он поставил передо мной тарелку с исходящим паром рисом.

— А почему ты так зациклен на дочке? И именно на имени Тася? Мы ведь даже не знаем точно... результаты анализов могут быть отрицательными. Ты можешь разочароваться.

Артём на мгновение замер, присаживаясь напротив меня. Он пожал плечами, и в этом жесте промелькнуло что-то непривычно мальчишеское, уязвимое, чего он никогда не позволял себе показывать на людях.

— Не знаю, малая. Нет тут логики, — он запнулся, внимательно рассматривая узор на скатерти, словно видел там ответы на все вопросы. — Просто хочу, чтобы была девчонка. Принцесса. Чтобы у неё было всё, чего не было у меня: нормальное детство, спокойные ночи, лучшие платья. Чтобы она никогда не знала того дерьма, в котором я рос. И чтобы была похожа на тебя — такая же упрямая, светлая и… настоящая. А Тася… Тасенька. Просто звучит правильно. Моё имя грубое, как наждак, а её — будет мягким, как шелк. Будет моей маленькой радостью.

Я невольно улыбнулась, представив этого грозного Картамазова, перед которым дрожал весь район, с крошечным розовым свертком на руках. Внутри меня всё еще пульсировал первобытный страх, я боялась признать очевидное, но где-то глубоко, под пластами ужаса и обиды, затеплилось странное, запретное чувство. В нем проснулся отец, защитник, и это было самым невероятным и пугающим превращением, которое я когда-либо видела.

Но реальность быстро и безжалостно вернула меня на землю.

— Инга так и не выходит на связь, — я опустила вилку, аппетит мгновенно испарился, уступив место привычной тревоге. — Мама звонила сегодня вечером, она снова плакала. Сказала, что дядя Архип совсем сдал, вчера вызывали скорую — сердце барахлит, давление зашкаливает. Артём, ты уверен, что твои люди действительно её ищут? Что они проверяют все зацепки?

Артём поднял на меня взгляд — прямой, непроницаемый и холодный, как гранитная плита на кладбище.

— Ищут, Лера. Не сомневайся. Валет и пацаны по всем притонам проехались, всех барыг и перекупщиков на уши поставили. Ты должна понимать: у наркоманов свои причуды, своя извращенная логика. Когда им нужна доза, они ни о родителях, ни о сестрах не вспоминают. Им просто нужно исчезнуть, забиться в нору, чтобы никто не читал нотации и не заставлял лечиться. Найдется твоя сестра. Либо сама приползет, когда деньги закончатся, либо мои найдут. Дай время, малая. Москва не сразу строилась.

Я сжала губы, чувствуя, как к горлу снова подступают горькие слезы.

— Мы ведь так близки были, — прошептала я, глядя в пустоту. — Каждое лето в деревне, все секреты на двоих, одна кровать на двоих… Как она могла так… опуститься? Почему выбрала этот путь самоуничтожения?

Артём накрыл мою ладонь своей — тяжелой, горячей и властной. Его прикосновение было одновременно и утешением, и кандалами.

— Послушай меня внимательно, — его голос стал жестче, в нем прорезались стальные нотки. — Вы больше не те дети из деревни. Жизнь расставляет всё по местам. Каждый сам выбирает свой путь и свою плату за него. Инга выбрала грязь и кайф, ты — выбрала безопасность и меня. Ты не должна тащить на себе чувство вины за её слабости. Это её выбор, Лера. А твоя задача сейчас — думать о себе. О своем здоровье. И о… Тасе. Остальное я решу. Поняла?

Я кивнула, глядя в его темные, гипнотизирующие глаза. В тот момент я больше всего на свете хотела верить, что он говорит правду. Что он мой защитник, мой оплот, а не мой тюремщик. Что он действительно тратит силы на поиски Инги, а не знает о её судьбе гораздо больше, чем готов признать. Моя вера была моим единственным обезболивающим, защищающим от окончательного безумия. Если бы я усомнилась в нем сейчас, мой мир бы просто рухнул, раздавив меня обломками.

Утро началось с того же привычного ритуала у раковины, но сегодня липкий страх перед неизвестностью перевешивал физическую слабость. Я надела самое просторное платье, которое нашлось в шкафу, пытаясь скрыть от самой себя то, что живот всё равно казался мне изменившимся — каким-то более плотным, тяжелым, хотя внешне это было почти незаметно. Артём уже стоял в прихожей, полностью одетый, и нервно перекидывал тяжелую связку ключей из руки в руку. Он был предельно собран, хмур и, кажется, волновался даже больше меня, хотя пытался это скрыть за маской привычного безразличия.

— Готова? — коротко спросил он, протягивая мне пальто.

Я только успела кивнуть, как его телефон, лежащий на тумбочке, разразился резкой, требовательной трелью. Артём чертыхнулся, взглянул на экран, и я увидела, как его лицо мгновенно окаменело, превратившись в безжизненную маску. Это был не просто звонок. Это был вызов из «той» его жизни, который нельзя было проигнорировать или отложить.

Он отошел к окну, отвечая короткими, рублеными фразами, от которых веяло холодом: «Да», «Понял», «Буду через двадцать минут», «Валету скажи, чтобы ждал на месте». Его голос снова стал тем самым — голосом Картамазова, хищника, которого боялись на улицах города, а не того Артёма, который вчера так бережно убирал мои волосы в ванной.

— Лера... — он обернулся ко мне, и в его глазах я увидела целую бурю: ярость на тех, кто его выдернул в такой момент, и неприкрытое, почти болезненное сожаление. — Сука, ну почему именно сейчас? Мне нужно ехать. Срочно. Там у пацанов проблемы на перевалке, менты на хвост сели, нужно разрулить ситуацию лично, пока делов не наворотили.

Я видела, как он до боли сжимает кулаки, так что кожа на костяшках натянулась. Он ненавидел себя в этот момент за то, что оставляет меня одну перед этой дверью кабинета, в которую мы должны были зайти вдвоем, держась за руки.

— Всё в порядке, Артём, — я подошла к нему и мягко коснулась его предплечья, стараясь выдавить из себя успокаивающую улыбку. — Правда. Я не маленькая девочка, доеду на такси. Это ведь просто анализы и формальный осмотр. Ничего страшного не случится за час.

— Ни хрена не в порядке, — огрызнулся он, но тут же смягчился, прижимая меня к себе так сильно, что я почувствовала металлическую пряжку его ремня и жесткую ткань куртки. — Позвони мне сразу. Как только выйдешь из кабинета — сразу набирай. Поняла? Если не отвечу с первого раза — пиши смс. Чтобы я знал результат первым. Слышишь?

— Поняла, Артём. Сразу позвоню, — прошептала я, утыкаясь носом в его плечо.

Он сам вызвал мне машину, дождался подтверждения от водителя и только после этого притянул меня к себе для короткого, почти отчаянного поцелуя, в котором смешались нежность и какая-то подсознательная тревога.

— Я всё решу и приеду в клинику, как только смогу, — пообещал он, уже выходя за дверь.

Мы вышли из подъезда вместе. Колючий февральский ветер сразу хлестнул по лицу, заставляя зажмуриться и плотнее запахнуть воротник. Его черная машина взревела мощным мотором и рванула с места, обдав тротуар грязной снежной крошкой. Я смотрела ей вслед, пока красный свет фар не скрылся за поворотом, чувствуя, как внутри снова поселяется та самая липкая, необъяснимая тревога, от которой сводило пальцы.

Через пару минут подъехало белое такси. Я села на заднее сиденье, прислонилась горячим лбом к холодному стеклу и непроизвольно положила руку на живот. «Тася... неужели ты правда там?» — эта мысль пугала и завораживала одновременно.

Февральский воздух показался мне особенно колючим и горьким, когда я вышла из такси у ворот частной клиники. Здание было совсем рядом, оставалось пройти всего несколько метров, но я не успела сделать и десяти шагов. Из припаркованного неподалеку серого автомобиля стремительно вышел человек. Прежде чем я успела что-то сообразить или вскрикнуть, крепкие руки перехватили меня за локти и буквально втолкнули в открытую дверь салона.

Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, мгновенно отрезая звуки улицы. За руль тут же нырнул Кирилл. Его лицо было бледным, осунувшимся, а в глазах горела какая-то пугающая, лихорадочная решимость, которую я никогда раньше у него не видела.

— Кирилл? Ты с ума сошел?! Ты понимаешь, что ты делаешь?! — я прижалась к двери, судорожно пытаясь нащупать ручку, но замки щелкнули, блокируя выход. — Что ты творишь? Как ты вообще меня выследил?

— Я с самого рассвета караулю твой подъезд, Лера, — он завел мотор, но с места пока не тронулся. Его руки на руле дрожали. — Нам нужно поговорить. Срочно. И не здесь, где нас могут увидеть его цепные псы.

— Это плохая идея, Кирилл, очень плохая! — я почти сорвалась на крик, чувствуя, как внутри всё начинает вибрировать от страха. — Уезжай, прошу тебя. Мой парень... Артём... он безумно ревнив и скор на расправу. Ты не представляешь, на что он способен, если узнает об этом. Никому не нужны лишние жертвы, просто открой дверь и отпусти меня!

Я уже потянула рычаг двери изнутри, надеясь на чудо, когда Кирилл произнес фразу, которая заставила меня замереть на месте, словно меня ударило мощным разрядом тока.

— Я знаю всю правду, Лера. Всю, до последнего грязного слова.

Я медленно, очень медленно повернула голову к нему. Сердце в груди сделало болезненный кульбит и провалилось куда-то в ледяную пустоту.

— Про тот день на даче в сентябре, — его голос звучал тихо, надтреснуто, но каждое слово било наотмашь, как плеть. — Про то, что этот подонок с тобой сделал. Про изнасилование. Про то, как он шантажировал тебя твоей семьей, запугивал и ломал всё это время, заставляя изображать перед всеми «счастливую пару». Я знаю всё, Лера. Каждую деталь твоего ада. И я знаю, где сейчас Инга. Её прячет Картамазов, Лера. Лично он. Прячет в какой-то вонючей конуре в промзоне, обколов дрянью до состояния овоща, чтобы она не могла свидетельствовать против него.

Слова Кирилла подействовали на меня как замедленный, оглушительный взрыв. Реальность вокруг начала осыпаться острыми осколками, раня сознание. В одно мгновение я словно провалилась назад во времени, в ту проклятую сентябрьскую ночь, которую так отчаянно пыталась забыть. Боль, удушающий запах его кожи, холодное лезвие страха у горла и осознание того, что моя жизнь мне больше не принадлежит — всё это вернулось, затапливая меня с головой. К горлу подкатила новая волна тошноты, но на этот раз не от токсикоза, а от осознания того, в какой чудовищной, изощренной лжи я добровольно жила последние недели.

Слёзы обожгли глаза и покатились по щекам, оставляя мокрые, соленые дорожки на бледной коже.

— Нет... — я судорожно глотала морозный воздух, качая головой. — Насчет Инги... это не может быть правдой. Ты лжешь, чтобы я ушла от него. Он обещал мне! Он клялся что ищет её! Артём... он не стал бы так нагло и подло врать мне в лицо, когда я плакала у него на плече. Он изменился, Кирилл! Ты не видел его вчера… он приготовил мне ужин, он мечтает о ребенке, он… он стал другим!

— Лера, очнись, ради всего святого! — Кирилл резко перехватил мою руку, его пальцы были ледяными и сухими. — Зверь никогда не меняет свою шкуру, он только затаивается перед прыжком. Ты для него — не любимая женщина, ты — трофей, дорогая кукла, которую он сам сломал и теперь склеил по своему вкусу, чтобы любоваться. Неужели ты думаешь, что я приехал бы к тебе без неоспоримых доказательств? У меня есть свидетель. Человек, которого Артём считал мертвым и закопанным в лесу, но который выжил и видел всё своими глазами. Он видел, как Ингу увозили в ту квартиру.

Я смотрела в окно, где ничего не подозревающие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шарфы, не подозревая, что прямо сейчас рушится мой мир. Ключик на моей шее — тот самый подарок Артёма — вдруг стал невыносимо тяжелым, он буквально жег кожу, душил меня. Если Кирилл прав... значит, каждое «люблю», каждый нежный жест, каждый поцелуй Артёма были лишь частью изощренной, психологической пытки.

— Куда ты меня везешь? — мой голос сел, превратившись в безжизненный, сухой шепот.

— Туда, где он её держит, — Кирилл включил передачу и резко тронулся с места. — Ты должна увидеть этот ужас сама. Только так ты сможешь окончательно разорвать эту петлю на своей шее. Только увидев правду, ты перестанешь его оправдывать.

Я не стала больше пытаться открыть дверь. Я просто откинулась на сиденье, закрыв глаза.

Машина Кирилла неслась прочь от сверкающего центра, в ту часть пригорода, где цивилизация заканчивалась, уступая место ржавым остовам заброшенных заводов, разбитым дорогам и серым, ощетинившимся арматурой скелетам недостроев. Здесь само небо казалось ниже и грязнее. Когда мы наконец затормозили у облезлой, перекошенной пятиэтажки, в глаза ударил резкий, пульсирующий свет маячков. Синие и красные отблески бешено метались по грязному, перемешанному с мазутом снегу. Милиция, скорая помощь, люди в форме…

— Выходим, — коротко бросил Кирилл, его голос звенел от напряжения.

Я вышла из машины на ватных, почти не слушающихся ногах. Воздух здесь был пропитан гарью, сыростью и чем-то тошнотворно-сладким, от чего желудок снова сжался в спазме. Из темного, зияющего провала подъезда вышли врачи. Они несли носилки, накрытые серым одеялом, и когда я разглядела ту, кто на них лежит, у меня подкосились колени, и я едва не рухнула в грязь.

Это не была моя яркая, веселая Инга. Передо мной лежало существо с восковым, почти прозрачным лицом, обтянутым сухой кожей, с темными, жуткими провалами вместо глаз и спутанными, грязными волосами, в которых запутался какой-то мусор. На её тонких руках, безвольно свисавших с носилок, виднелись страшные синяки, гематомы и черные точки — следы от бесконечных уколов. Она была похожа на живой труп.

— Инга… сестренка… — мой крик застрял в горле сухим, болезненным комом. Я сделала шаг вперед, но полицейский преградил мне путь.

В какой-то момент её веки судорожно дрогнули.

Мутный, расфокусированный взгляд с трудом зацепился за нас с Кириллом. И её лицо исказилось в гримасе неописуемой, первобытной ненависти. Она узнала меня.

— Тварь! — захрипела она, захлебываясь сухим кашлем и пеной у рта. — Это ты… всё из-за тебя! Ты возишься со своим Картамазом, спишь с ним, а я… я гнила в этом подвале! Будь ты проклята, Лера! Слышишь?! Чтобы ты сдохла вместе с ним! Чтобы вы никогда не знали покоя!

Её крики, полные ядовитой злобы, безумия и бреда, резали меня по живому без ножа. Врач прикрикнул на неё, вкалывая мощное успокоительное, и носилки быстро скрылись в чреве реанимационной машины. В этот же момент из подъезда начали выводить людей в наручниках.

Я замерла, боясь дышать. Среди задержанных, подталкиваемых конвоирами, я узнала его — того самого парня, который был на даче в ту сентябрьскую ночь. Я вспомнила его сальную ухмылку, когда я металась по дому, разыскивая сестру, а он, пьяный и развалившийся у стола, лишь бросил: «Поищи на втором этаже».

Земля окончательно ушла у меня из-под ног. Весь этот кошмар, который я пыталась спрятать за уютными шторами нашей квартиры, за разговорами о Тасе, обрушился на меня многотонной бетонной плитой. Артём знал. Он всё это время знал, где она. Он оплачивал её «содержание». Он врал мне каждую секунду, целуя мои руки и обещая «найти её во что бы то ни стало».

Кирилл едва успел подхватить меня, прижимая к себе, иначе я бы просто рухнула в эту февральскую слякоть. Я не чувствовала ни холода, ни ветра, ни веса собственного тела. Внутри всё выгорело дотла, оставив лишь серый пепел и дикую, разрывающую внутренности тошноту от осознания собственной слепоты.

Дорога назад в город прошла в гробовом, удушающем молчании, которое прерывал только ровный, монотонный гул мотора. Я смотрела в окно на пролетающие мимо серые деревья, и мне казалось, что я смотрю на хронику собственных похорон. Мир стал черно-белым.

— Лера, послушай меня внимательно, — Кирилл заговорил, когда мы уже въехали в жилые кварталы. Его голос был жестким, лишенным прежней мягкости и надежды. — Ты должна написать заявление. Он — маньяк, Лера, социопат без тени совести. Он удерживал Ингу, он насиловал тебя, он шантажировал тебя, он разрушил вашу жизнь ради своей прихоти. Его место за решеткой, в самой глубокой камере, куда не проникает свет. Он опасен для общества и, прежде всего, для тебя. Если ты вернешься — он тебя уничтожит, как только поймет, что ты всё знаешь.

— Нет… — я медленно покачала головой, чувствуя, как по щекам снова текут горькие, холодные слезы. Мои руки машинально сжались на животе. — Нет, Кирилл. Я не буду ничего писать. Я не пойду в милицию.

— Ты с ума сошла?! У тебя помутнение рассудка?! — он резко, со свистом тормозов ударил по педалям у обочины. — Ты видела Ингу? Ты видела, во что этот зверь её превратил за несколько месяцев? Она же почти труп! Ты хочешь быть следующей?

— Он меня не тронет, — прошептала я, глядя в одну точку перед собой. — Ты не понимаешь. Он обещал мне… Он любит меня по-своему, страшно, больно, но любит. Он больше так не будет. Он изменился, я чувствовала это в каждом его движении в последние дни. Это было в прошлом, Кирилл. Это была его ошибка…

Я сама не верила в ту чушь, которую произносила, но отрицание было моим единственным способом не сойти с ума и не разорвать себе грудную клетку прямо сейчас. Я любила его — это была моя неизлечимая болезнь, мой порок, моя личная Голгофа. Я верила — хотела верить — что для меня он сделает исключение, что его звериная натура остановится перед порогом нашего общего дома, где должна была родиться Тася.

— Он не посмеет обидеть меня, — повторила я, глядя Кириллу прямо в глаза. В моем взгляде была пустота. — Только не меня.

Кирилл посмотрел на меня с такой невыносимой, жгучей жалостью, что мне захотелось закричать от боли. Он видел перед собой не ту гордую Леру Острожскую, которую знал, а сломленного, раздавленного человека, который в бреду цепляется за окровавленную руку своего палача.

— Хорошо, Лера, — он тяжело вздохнул и обессиленно откинулся на спинку сиденья. — Шок — это понятно. Мозг отказывается принимать такое. Я дам тебе время подумать. Пару дней. Просто осознай всё, что ты сегодня увидела. Я свяжусь с тобой позже. Но помни: пока Картамазов на свободе, безопасности для тебя не существует. Ты на минном поле.

Я вышла из машины, даже не поблагодарив его и не попрощавшись. Я шла к нашему дому, чувствуя, как в сумке настойчиво, почти истерично вибрирует телефон. На экране высвечивалось одно имя: «Артём». Я не взяла трубку. У меня не было голоса, чтобы ответить. Мне нужно было просто дойти. Дойти, подняться на наш этаж и посмотреть в глаза человеку, который подарил мне иллюзию новой жизни, предварительно вырвав сердце из старой.