Глава 29

Артём Картамазов

— Тёмыч, сука, беда, — Валет встретил меня у входа в заброшенный ангар, и по его перекошенной роже я сразу понял: день, который и так начался с изжоги, превращается в тотальный беспросветный пиздец.

Я заглушил мотор «девятки». Двигатель еще пару раз детонировал, как будто кашлял кровью, прежде чем окончательно заглохнуть. Внутри меня в унисон этому кашлю начала ворочаться холодная, маслянистая ярость, которую я последние недели так старательно, по сантиметру, запихивал в самый дальний угол души ради Леры. Я пытался играть в нормального. Купил гребаные шторы в спальню, заказывал ей суши, слушал её рассказы про зачеты по экономике. Пытался отмыть руки от мазута и крови, чтобы прикасаться к ней и не пачкать. Но, похоже, грязь — это моя естественная среда обитания, и она просто так не отпускает.

— Чего заклинило? Рожай быстрее, пока я тебе зубы в горло не вбил, — я вышел из машины, хлопая дверью с таким остервенением, что ржавое эхо пошло гулять по всей промзоне, пугая ворон на обледенелых балках.

— Костыль... — Валет сглотнул, и я увидел, как на его кадыке выступила испарина, несмотря на февральский мороз. Он прятал глаза под козырьком своей засаленной кепки. — Его нет в овраге, Тём. Пацаны поехали на рассвете... ну, проверить, всё ли чисто, прикопать поглубже, известью засыпать, чтобы даже запаха не осталось. А там — голяк. Снег разрыт, ветки переломаны. Кровь есть, куски куртки его сраной на кустах висят, а самого жмурика — болт. Живой он, Тёма. Уполз, падла. Как-то выскребся, хоть мы ему брюхо в решето превратили.

У меня в глазах потемнело, будто кто-то выключил свет во всем мире. Боксёр лично отдал приказ обнулить этого выродка, когда Костыль начал крысить общак и, что еще хуже, открывать свой грязный рот в сторону дел Александровича. Исполнение Боксёр повесил на меня. «Твои люди, Картамаз, твоя ответственность. Чтобы тихо было». И вот теперь этот «тихий» покойник решил воскреснуть. Если этот недобиток всплывет и начнет петь — а он начнет, еще как, лишь бы шкуру спасти — Боксёр мне первому башку отвинтит без наркоза. В нашем мире ошибки прощаются только в могиле. Я отвечал за этот труп своей собственной головой, и сейчас я кожей чувствовал, как на шее затягивается невидимая, но очень холодная петля.

— Ищи его, Валет. Землю рой, падла! — я схватил его за грудки и приложил спиной об обледенелый борт ангара. — Все подвалы, все притоны, все зассанные больнички в области проверь. Каждого барыгу за яйца возьми, пусть вспоминают, не приползал ли к ним окровавленный кусок дерьма. Если он доберется до ментов или, упаси бог, до Александровича раньше нас — нам всем не просто пиздец будет. Нас живьем в бетон закатают, и это будет самым гуманным исходом. Бегом, сука!

Валет подорвался и исчез в тени ангара, а я остался стоять, вдыхая вонючий воздух промзоны. Но это был только первый слой говна, который жизнь приготовила мне на завтрак.

Через час прилетел второй «привет» — от нашего «закормленного» человечка в управлении. Короткий звонок с левой симки, встреча на нейтральной территории у заправки на выезде, где из свидетелей только бродячие псы да камеры, которые мы сами же и вывели из строя неделю назад.

— Под тебя копают, Картамаз. И копают так серьезно, что у меня самого очко жим-жим, — мент нервно курил, постоянно озираясь по сторонам, будто из-за каждой бензоколонки на него смотрел снайпер. — Это не местный отдел, Артём. Запросы идут прямиком из прокуратуры, из спецотдела. Кто-то зацепился за тебя мертвой хваткой. Тихарись, слышишь? Заляг на дно, заройся в ил. Если всплывет хоть одна твоя делюга за прошлый год — хоть один эпизод с вымогаловом или та мутная история с гаражами — я тебя не вытащу. Пойду прицепом, а я на нары не хочу.

Я слушал его и чувствовал, как внутри нарастает гул, похожий на шум приближающегося поезда. Я вернулся в «Бастион», где получил от Боксёра очередную порцию «напутствий», густо замешанных на угрозах. Тот явно нервничал, а когда Боксёр на взводе, он превращается в бешеную собаку, которая бросается на своих же. Я вышел от него выжатый как лимон, с пульсирующей болью в висках.

Домой. Только домой. К Лере. Эта мысль была единственным якорем. Обнять её, зарыться лицом в её волосы, почувствовать, что в этом ебаном мире есть хоть что-то чистое, что-то, что не воняет порохом и гнилью. Я хотел забыть этот день, как страшный сон. Хотел, чтобы она улыбнулась мне своей этой робкой улыбкой, от которой у меня в груди всё размораживалось.

Дома встретила тишина. Тяжелая, ватная, липкая. Темнота в прихожей полоснула по глазам — Леры не было. На часах — начало восьмого. Она должна была вернуться из больницы еще часа четыре-пять назад. Сдавала какие-то анализы, УЗИ... мы ждали подтверждения, что наша «Тася» растет и готовится явиться в этот мир.

Я стоял в прихожей, не снимая куртки, и чувствовал, как тишина начинает давить на перепонки. Начал набирать её номер. Раз, второй, пятый... «Абонент недоступен».

— Сука! Да что ж за день такой! — я швырнул телефон на диван, меряя шагами зал.

В голове, как в херовом кинотеатре, крутились самые черные картинки. От банальной аварии до того, что её перехватили люди Костыля. Или те самые «прокурорские» решили поиграть грязно и взяли её в оборот, чтобы вытянуть из меня показания. Ревность, страх и дикая беспомощность перемешались в один гребаный коктейль, от которого хотелось разнести эту квартиру к чертям собачьим. Я уже представлял, как вырываю ноги любому, кто к ней прикоснулся.

Дверной замок щелкнул, когда я уже готов был сорваться обратно в ночь.

Лера зашла медленно, будто каждый шаг давался ей с боем. Бледная, как лист бумаги, глаза красные, опухшие, лицо — как маска из гипса. Она даже не посмотрела на меня, когда я кинулся к ней, едва не сбив с ног.

— Где ты была?! — я схватил её за плечи, стараясь не трясти слишком сильно, хотя внутри всё колотило от адреналина и злости. — Почему телефон выключен? Я чуть с ума не сошел, Лера!

Она подняла на меня взгляд. И в этом взгляде не было ни тепла, ни привычного уже страха, ни даже обиды. Там была пустота. Бездонная, ледяная яма.

— Нет никакой Таси, Артём, — её голос был тихим, бесцветным, как пепел на ветру. — Я была у врача. Сдала всё... анализы, УЗИ. Пусто там. Никого нет.

Я замер, чувствуя, как внутри что-то с оглушительным грохотом обрывается. Весь этот розовый замок, который я выстраивал в голове – дочка, прогулки в парке, новая жизнь, где я не бандит, а просто отец — рухнул в одно мгновение. Осколки этого замка вонзились мне прямо в сердце.

— Как пусто?.. — я не узнал свой голос, он стал хриплым, как у старика. — А токсикоз? Тебя же выворачивало наизнанку, Лера. Ты бледная ходила.

— Сказали, что это ложная беременность, — она произнесла это так равнодушно, будто читала прогноз погоды. — На фоне сильного стресса... или гормонального сбоя. Тело имитирует состояние, когда психика не справляется. Психосоматика, Артём. Мой организм просто решил сойти с ума вместе со мной. Будут еще проверять, искать причину... Мне нужно лечь. Пожалуйста.

Она отстранилась и побрела в спальню, даже не сняв пальто. Я стоял посреди зала, глядя в одну точку. Разочарование было таким острым, будто мне в печень вогнали заточку и провернули её там пару раз. Я ведь уже любил эту мелкую девчонку. Я уже придумал, как буду учить её играть в карты... нет, не в карты, во что-нибудь порядочное, как буду защищать от таких уродов, как я сам.

Но следом за разочарованием пришел настоящий, животный страх. Если это не ребенок, то что с ней происходит? Если её тело так сдает, значит, я реально её уничтожаю? Значит, все эти мои попытки создать «тихую гавань» — это просто иллюзия, самообман, а внутри она всё еще умирает от ужаса рядом со мной? Что я с ней сделал, сука, что её тело начало так врать?

Я зашел в спальню. Лера лежала на кровати, свернувшись калачиком, глядя в стену. Она даже не укрылась. Я сел рядом, положив руку ей на бедро, чувствуя, какая она холодная.

— Малая... — я сглотнул ком в горле, который мешал дышать. — Главное, что ты жива. Хрен с ними, с анализами. Ошиблись врачи, или позже получится... неважно. Мы подлечимся, я найду лучших профессоров, из-под земли достану. Не плачь только. Слышишь? Я рядом. Я никуда не денусь.

Я возился с ней весь вечер, как с тяжелораненой. Раздел, уложил под одеяло. Заказал еды думал, хоть что-то съест — черта с два. Она только ковыряла вилкой в тарелке с застывшим выражением лица. Я сел в ногах, начал медленно разминать ей стопы, стараясь согреть своими руками. Рассказывал какую-то дичь про то, что нам надо телик побольше купить или вообще на море свалить, когда всё утихнет. Лишь бы перекрыть эту звенящую тишину, которая давила на мозги. Лера слушала, кивала невпопад, но её взгляд был направлен куда-то сквозь меня, в другую реальность.

— Иди ко мне, — я перебрался на диван, подтянул её к себе, обнимая со спины.

Она прижалась затылком к моему плечу, и я почувствовал, как её мелко, почти незаметно трясет. Я просто держал её, стараясь передать всё своё тепло, всю свою звериную уверенность, которой у самого-то сейчас было на донышке. Проблемы с Костылем, хвосты из прокуратуры — всё это отступило на второй план. Здесь, в этой комнате, я хотел быть для неё просто защитой. Единственным местом, где её не достанут.

Уже перед самым сном, когда в зале горел только тусклый торшер, отбрасывая длинные тени, Лера вдруг зашевелилась. Она повернулась ко мне, и её огромные глаза, блестящие от невыплаканных слез, впились в моё лицо с такой силой, что мне стало не по себе.

— Артём... — её голос был едва слышным шелестом. — Скажи честно. Ты жалеешь о том, что сделал тогда? Ну, в сентябре... на той даче. Когда ты меня...

Вопрос ударил под дых, вышибая остатки воздуха. Внутри всё напряглось, как перед прыжком. Образы той ночи — её крики, её отчаянное сопротивление и мой собственный, животный оскал — пронеслись перед глазами, как кадры криминальной хроники. Я отвел взгляд в окно, где за стеклом бессновался февральский снег, засыпая этот город к ебеням.

Жалел ли я? Внутри поднялась тяжелая, грязная, но абсолютно честная правда. Нет. Не жалел. Ни секунды. Как бы это ни выглядело со стороны, какой бы мразью я ни казался — это был тот единственный момент, когда я вырвал её у этого мира. Я хотел, чтобы она была моей. Любой ценой. Сломать, подчинить, заставить смотреть только на меня — тогда это казалось единственным способом её удержать. Если бы я тогда отступил, если бы я включил «благородного рыцаря», сейчас бы я не сидел здесь, не чувствовал бы её тепла. Она была моей собственностью, моей душой, моей болезнью.

Я собирался с мыслями, пытаясь подобрать слова, чтобы не напугать её еще сильнее своим этим «нет», хотел сказать, что тогда я был другим, что я не умел любить иначе... Но когда я наконец повернул голову, чтобы ответить, слова застряли в горле.

Лера уже спала. Она тихо сопела, уткнувшись носом в подушку, её длинные ресницы чуть подрагивали во сне. Я еще долго смотрел на её лицо, подсвеченное мертвенным лунным светом, и чувствовал, как внутри затягивается узел, который рано или поздно придется либо развязывать зубами, либо рубить к чертовой матери вместе с плотью.

На следующее утро Лера всё-таки упрямо собралась в Универ. Я пытался её тормознуть — вид у неё был всё ещё паршивый, кожа прозрачная, как папиросная бумага. Но когда Острожская вбивает себе что-то в голову насчёт своей этой учёбы, спорить с ней — всё равно что лбом стену прошибать. Только зря нервы трепать, которых и так не осталось.

— Ладно, катись, отличница, — буркнул я, целуя её в холодный висок. — Но чтобы в три как штык была дома. Заберу сам, поняла?

Сам же я рванул разгребать ту гору дерьма, которая за ночь стала еще выше и вонючее. Проблема с воскресшим Костылем висела гирей на шее, но тут прилетело оттуда, откуда я вообще не ждал удара. Мой человечек в органах шепнул, что пацанов, которые пасли квартиру, где мы держали Ингу, закрыли. Причем закрыли жестко, с Омоном и всеми делами. Пришлось срочно выходить на Мишу — одного из моих бойцов, кто был на хате в тот день. Договорился о коротком, «кривом» свидании в камере, пока их еще не раскидали по СИЗО.

Миша выглядел так, будто по нему проехал трактор. Нос набок, губа разорвана — видать, при приеме его не жалели. Когда я зашел в допросную, он даже не сразу поднял глаза.

— Ну, рассказывай, воин хренов, как вы так жидко обосрались, — процедил я, садясь напротив и закуривая, хотя в камере было нельзя. Мне было похер.

— Тёмыч, сука, я сам не понял... — Миша замялся, нервно дергая плечом. — Прилетели, мордой в пол, всё по классике. Но есть одна делюга... стремная. Когда нас из подъезда выводили к автозаку... я Леру твою видел. Стояла там, через дорогу, в сугробе. И не одна, а с каким-то лощеным типом. Этот... ну, Маркин, кажется.

У меня внутри всё заледенело. Кровь будто превратилась в жидкий азот.

— Чё ты несешь, имбецил? Она в больнице была вчера весь день. Плохо ей было.

— Да какая, нахер, больница, Тём! — Миша подался вперед, забыв о боли, его глаза горели. — Орала Инга как резаная, когда её на носилках выносили, а Лера эта стояла и ревела в три ручья. А парень этот её обнимал, утешал, сука, за плечи держал. Тёмыч, это она была. Стопудово. Ты телефон-то свой проверяешь? По ходу, залезла она в твою мобилу, пока ты дрых, нашла адрес и слила нас всех к чертям собачьим. Мстит она тебе, Артём. За себя мстит, за сеструху свою шлюховатую. Откуда бы она там взялась в этих ебенях, если бы адрес не знала?

— Завали ебало! — я вскочил, и рука сама, на инстинктах, вылетела вперед.

Кулак с сочным хрустом встретился с уже сломанным носом Миши. Он отлетел вместе со стулом, заливая пол кровью.

— Еще раз рот откроешь в сторону моей бабы — я тебе язык лично вырву и заставлю сожрать. Понял меня, урод? Она в больнице была!

Я вышел из отделения, и меня начало колотить так, как не колотило никогда в жизни. С одной стороны — я был готов божиться, что Лера не могла так нагло, так виртуозно врать мне в глаза, рыдая на моем плече. Не могла она играть «сломленную горем мать», будучи при этом стукачкой. С другой — ебаный пазл начал складываться с такой пугающей точностью, что мне стало тошно. Её вчерашнее состояние... я, как последний лох, списал это на несостоявшуюся беременность, а она могла просто увидеть сестру в невменяемом состоянии. Страх, ревность и дикая, черная, как мазут, злость перемешались в груди.

Я должен был знать правду. Я не хотел, чтобы она знала про Ингу — я ведь, сука, реально её защищал! От Инги сейчас одни проблемы, она бы потянула Леру на дно, в это болото из наркоты и уголовки. Я хотел как лучше!

Я сорвался с места, прыгнул в машину и погнал в тот самый район, где была хата. Мы всегда ставили скрытые камеры на своих «точках» — обычные «глазки», замаскированные под строительный мусор или вмонтированные в дверные косяки. Это была наша страховка: знать, кто терся у дверей, не крысит ли кто из своих, или не пасут ли объект легавые. Такие «точки контроля» были разбросаны по всем нашим объектам — параноидальная система безопасности Александровича, мать её, и иногда она работала против нас.

Я зашел в соседний заброшенный гаражный бокс, где в потайном сейфе стоял сервак, пишущий сигнал с камер в подъезде и на улице. Дрожащими пальцами, путаясь в цифрах, я вбил код. Отмотал запись на вчерашнее утро.

Экран мигнул, пошли помехи, а потом картинка прояснилась. Вот подъезжает серая иномарка. Из неё выходит этот холеный выродок Кирилл, а следом за ним... Лера. Моя Лера. Она стоит там, в своем светлом пальто, прижимает руки к лицу. Плечи вздрагивают. А потом этот ублюдок Маркин притягивает её к себе, обнимает так по-хозяйски, а она... она не отталкивает. Она утыкается ему в грудь, ища защиты. У него, сука! Не у меня!

Я смотрел это видео раз десять. Внутри всё выгорало, превращаясь в мертвую, выжженную пустыню. Каждое её движение на экране было как удар молотом по моим зубам. Она была там. Она видела, как Ингу пакуют. И она пришла домой, и позволила мне гладить её ноги, и врала мне про врачей, про анализы, про «пустоту», пока я, как последний дебил, заглядывал ей в рот и готов был мир к её ногам бросить.

Она сдала моих пацанов. Она сдала меня.

Телефон в кармане завибрировал, вырывая меня из этого ступора. Сизый.

— Тёмыч, тут такое дело... Я сейчас в центре, мимо кофейни проезжал. Вижу твою. Опять с тем парнем трутся за столиком у окна. Вид у обоих серьезный. Че делать? Глянуть поближе?

Я сбросил вызов, не ответив. Пальцы одеревенели. Я набрал номер Леры. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, сейчас ребра треснут.

— Да, Артём? — её голос прозвучал спокойно. Настолько спокойно, что мне захотелось взвыть. Ни тени вины, ни капли сомнения. Мастерская работа, Лера. Браво.

— Привет, малая. Ты как там? — я старался, чтобы мой голос звучал привычно-грубовато, по-обычному. — Как голова? Когда пары закончатся? Хочу тебя забрать раньше, поедем в ресторан, отметим... ну, просто посидим. Хочу тебя видеть.

— Ой, Тём... я сегодня никак, — в её голосе не дрогнула ни одна нотка. — Тут конференция важная затянулась, потом еще в библиотеку надо зайти, материал для курсовой подобрать. Я задержусь, Артём. Не жди меня, я на такси приеду, не переживай. Мне бежать надо, лекция начинается. Целую.

Короткие гудки. Тональные сигналы в трубке звучали как удары колокола на похоронах.

«Целую». Сука, как же красиво звучит это слово из уст предательницы.

Я медленно опустил телефон, глядя на экран сервака, где она всё еще обнимала Маркина в стоп-кадре.

— Ну что ж, малая... — прошептал я в холодную пустоту ангара, и на моем лице сама собой появилась кривая, страшная ухмылка. — Поиграем, значит. Ты думала, ты самая умная? Думала, обвела Картамаза вокруг пальца? Посмотрим, как ты запоешь, когда поймешь, что клетка захлопнулась, и на этот раз ключи я выбросил в болото.

Я сел в машину и с визгом покрышек рванул с места. В голове уже созревал план. Если она хочет играть в войну — она её получит. И в этой войне пленных я брать не собираюсь.