Глава 30

Валерия Острожская

Февральский ветер пробирал до костей, но я почти не чувствовала холода. Шагая в сторону главного корпуса университета после встречи с Кириллом, я ощущала лишь странную, звенящую пустоту. Мы просидели в кафе недолго — ровно столько, сколько мне потребовалось, чтобы окончательно расставить все точки над «и».

Кирилл злился, убеждал, давил на логику. Он рисовал мне картины справедливого возмездия, говорил о законе и безопасности, но я была непреклонна. Я отказалась писать заявление.

Да, то, что я увидела вчера в пригороде, было чудовищно. Вид Инги на носилках — бледной, изможденной, с потухшим взглядом — будет преследовать меня в кошмарах до конца дней. Но чем больше я прокручивала эту ситуацию в голове, тем яснее понимала: всё началось не с Артёма. Всё началось с Инги. С её вечной погони за адреналином, с её глупой, опасной романтизации «тёмного мира». Если бы она тогда, в сентябре, не привезла меня на ту дачу обманом, если бы не бросила меня там одну на растерзание волкам ради собственного драйва, ничего бы этого не было. Инга сама открыла дверь в этот ад, и она же в него провалилась. Ей нужно долгое лечение, и я глубоко сомневалась, что даже эта история её чему-то научит. В её глазах я видела не раскаяние, а лишь страх перед последствиями.

А Артём... Я любила его. Эта любовь была как затяжная болезнь, как глубокий шрам, который тянет кожу при каждом движении, но я видела, как он старался последние недели. Он окружил меня заботой, которую я принимала за искреннее искупление. Он дал нам шанс, и я хотела дать его в ответ.

Всю прошлую ночь я не смыкала глаз, слушая его мерное, спокойное дыхание. Вчера у меня просто не хватило сил признаться ему, что я всё знаю. Когда я зашла в квартиру, раздавленная видом сестры, слова про больницу и отрицательный тест вырвались сами собой. Ложь соскользнула с языка раньше, чем я успела подумать. Я испугалась его реакции, испугалась, что наш хрупкий карточный домик, который мы так старательно строили на пепелище, рухнет в ту же секунду.

Завтра у него день рождения. Двадцать четыре года. Я решила, что не могу входить в его новый личный год с этой горой вранья между нами. Я твердо настроилась поговорить с ним сегодня вечером. Я хотела правды — я должна была знать, зачем он скрывал от меня Ингу, зачем врал, что ищет её, когда сам удерживал в том районе. И я готова была признаться в своей лжи. Мы должны были обсудить всё: и моё странное состояние, и врачей, и вместе, по-настоящему, отправиться в клинику. Без тайн.

Я уже подходила к воротам университета, поправляя сумку на плече, когда мои размышления прервал резкий визг тормозов. Незнакомая тонированная машина перегородила мне путь, выскочив прямо на тротуар. Снежная каша брызнула на мои сапоги.

Я не успела даже вскрикнуть. Двое рослых парней в темных куртках выпрыгнули из салона. Их движения были слаженными, профессиональными и абсолютно лишенными жалости.

— Эй, вы что... — только и успела выдохнуть я, когда железные пальцы сомкнулись на моих предплечьях.

Меня схватили за руки, рванули на себя так, что суставы хрустнули, вышибая искры из глаз. Не церемонясь, меня буквально вбили в тесное заднее сиденье. Прежде чем я успела вдохнуть воздух, чтобы закричать, на голову накинули плотный, пахнущий пылью и мешковиной мешок.

Тьма под ним была плотной, удушающей. Каждый вдох давался с трудом, легкие обжигало запахом старой пеньки и какими-то техническими парами. В первые минуты меня накрыла такая мощная волна паники, что я едва не потеряла сознание. Я молила, захлебываясь слезами, чтобы они меня отпустили, кричала, что это какая-то ошибка, что у меня нет денег.

Когда мольбы не подействовали, в груди вспыхнула отчаянная, истеричная злость.

— Вы хоть знаете, чья я?! — кричала я в пустоту мешка, срывая голос. — Мой парень... Артём Картамазов! Он вас из-под земли достанет! Он по кускам вас нарежет, если вы со мной хоть что-то сделаете! Вы пожалеете, слышите?! Пожалеете!

Но похитители хранили гробовое молчание. Эта тишина пугала сильнее любых угроз. Машина подпрыгивала на ухабах, мотор ревел, и по времени — примерно минут двадцать — я поняла, что мы выехали далеко за пределы центра, в промзону или за город.

Когда машина наконец остановилась, дверь распахнулась, и холодный воздух на мгновение ворвался под мешок. Меня бесцеремонно выдернули из салона. Кто-то сильный закинул меня на плечо, как мешок с картошкой, и куда-то понес. Я брыкалась, изо всех сил била кулаками по чужой жесткой спине, пыталась укусить через ткань куртки, кричала так, что в ушах звенело. Единственный ужас, который бился в голове набатом: «Сейчас изнасилуют. Опять. Только не это». Сентябрь вернулся ко мне ледяным оскалом, оживляя все подавленные страхи.

Внутри здания было шумно. Я слышала гогот, гул множества мужских голосов, звон бутылок и бесконечные щелчки зажигалок. Пахло перегаром, дешевым табаком и какой-то сыростью — атмосфера один в один как на той самой даче у Валета, где я впервые узнала, что такое настоящий страх.

Меня грубо сбросили на пол. Удар пришелся на бедро, отозвавшись тупой, пульсирующей болью. Скрипнула тяжелая дверь, щелкнул замок. Я осталась одна.

Я дышала часто и поверхностно, мешок ходил ходуном у самого рта, но стянуть его связанными за спиной руками было невозможно. Я не знала, куда ползти, что находится в метре от меня — стена, обрыв или чьи-то ноги. Эта дезориентация сводила с ума. Я задыхалась от собственного плача и нехватки кислорода.

За дверью слышался издевательский смех парней. Они что-то обсуждали, выкрикивали имена, но я не могла разобрать слов из-за собственного шума в ушах. Меня била крупная, неуправляемая дрожь. Несмотря на то, что здание явно отапливалось — я чувствовала кожей сухой теплый воздух, — я продрогла до самых костей. Холод шел изнутри, от самого сердца, которое превратилось в кусок льда.

Время превратилось в липкую, бесконечную субстанцию. Мне не приносили ни воды, ни еды. Лишь периодически дверь открывалась, кто-то молча заходил просто стоял рядом, тяжело дыша, проверяя, жива ли я, а потом так же молча уходил. Эта неопределенность была изысканной пыткой. Я лежала на холодном полу, свернувшись калачиком, и в голове была только одна молитва: «Артём, пожалуйста... найди меня. Найди меня быстрее, чем они решат, что со мной делать».

Я вдруг отчетливо поняла, что даже после всего, что я узнала об Инге, я всё равно жду только его. Потому что только он был способен вырвать меня из этого ада. Только он был моим миром.

Музыка внизу гремела так, что пол под моими ладонями ощутимо вибрировал. Тяжелые басы били по вискам. Я проснулась рывком от забытья, не сразу сообразив, где нахожусь. Тело затекло, каждый сустав ныл, а во рту было сухо, как в пустыне. Но стоило мне прислушаться к гулу голосов за дверью, как сердце пропустило удар.

Среди пьяного хохота и мата я услышала его. Этот низкий, хриплый смех, который я узнала бы из миллиона других. Родной. Любимый. Спасительный.

Артём. Он здесь! Он нашел меня! Он пришел за мной!

Я попыталась закричать, позвать его по имени, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, надломленный сип. Я рванулась, пытаясь ползти к двери на коленях, сбивая их в кровь о невидимые в темноте препятствия. В этот момент шаги раздались совсем рядом, прямо за тонкой перегородкой. Музыка стала чуть тише, и я замерла, боясь дышать, чтобы не пропустить ни звука.

— С днюхой, Тёмыч! — пробасил чей-то голос, судя по звуку, Сизого. — Ну че, двадцать четыре, в натуре! Растет Картамаз, скоро всех под себя подомнешь!

— Да ладно, — послышался голос Артёма. Спокойный, будничный, без тени тревоги. — Годом больше, годом меньше... Наливай давай.

— Слышь, Тём, а че там твоя эта... архитекторша? — заржал кто-то третий. — Ты всё с ней возишься? Вид у тебя был в последнее время, будто ты реально в семейную жизнь встрял.

Я замерла, впившись пальцами в холодные доски пола. Ждала, что он скажет, как волновался, как искал меня всю ночь, как перевернул весь город...

— Да брось ты, — небрежно, с ленивой хрипотцой отозвался Артём. Я почти видела, как он выпускает струю дыма. — Обычное мясо, пацаны. Я сам чет разочаровался. Думал, там стержень какой, недотрога, а на деле... Пару ласковых слов в уши вкрутил — и всё, девка поплыла. Забыла наглухо, что её в сентябре раком ставили и на кукан натягивали. Правильная, сука, только в кавычках. А на деле — такая же дырка, как и все. Дал ей почуять, что она «особенная», так она мне в рот заглядывать начала. Смешно даже, как легко они ведутся на эту романтическую муть.

— И долго ты еще с этой куклой играть будешь? — спросил Сизый сквозь звон стаканов. — От неё ж проблем больше, чем кайфа. Маркин этот еще под ногами трется со своими проверками...

— Да заебала она уже, если честно, — со смехом ответил Артём, и этот смех прошил меня насквозь холоднее любого льда. — Натрахался вдоволь, что хотел — взял. Теперь пусть катится на все четыре стороны, мне похуй. Наигрался. Реально, одни проблемы от этой «любви». Завтра выкину её шмотки к ебени матери, пусть к своему Кирюше бежит жаловаться.

Достала со своим вечным «Артём, ты где?», «Артём, я волнуюсь».

В этот момент мир вокруг меня просто перестал существовать. Стены схлопнулись.

Сначала пришла дикая, невыносимая боль в солнечном сплетении, будто туда вогнали раскаленный лом и провернули. Горло сдавило так, словно его обмотали колючей проволокой и начали медленно затягивать. Я хотела вдохнуть, но легкие не слушались. Я открывала рот под мешком, пытаясь поймать хоть каплю воздуха, но вдыхала только пыль и собственное отчаяние.

А потом... наступила пустота.

Она была черной, густой и абсолютно тихой. Резкая боль исчезла, сменившись полным отсутствием каких-либо чувств. Я замерла в той же позе, в которой сидела, привалившись к стене, и больше не шевелилась. Дрожь прекратилась. Страх ушел. Вместе с ним ушла и жизнь.

За дверью продолжали праздновать. Кто-то матерился, кто-то разливал по стаканам, девки визгливо смеялись под басы музыки. Но для меня эти звуки становились всё тише, пока не превратились в невнятный гул на краю сознания.

Свет полоснул по глазам так больно, что я невольно зажмурилась, но даже не вскрикнула. Мешок исчез, оставив на лице лишь колючую пыль. Я не шевелилась, пока чьи-то пальцы не начали осторожно хлопать меня по щекам, пытаясь вызвать реакцию.

— Лера... слышишь? Малая, очнись, — голос Валета доносился словно из-под толщи воды.

Я проморгалась, глядя на него пустым, остекленевшим взглядом. Он сидел передо мной на корточках, сосредоточенно разрезая стяжки на моих запястьях ножом. Когда он увидел багровые, распухшие борозды на моей коже, он заметно поджал губы и отвел взгляд.

Он помог мне подняться. Тело было чужим, непослушным куском льда. Я огляделась по сторонам, и на губах заиграла едва заметная, горькая ухмылка. Забавно. Иронично до тошноты. Всё это время я была на той самой даче. В той самой комнате. Только теперь здесь не было старой кровати — на её месте стоял новый диван, вокруг было больше мебели, какие-то вещи. Место изменилось, но стены всё еще помнили мой крик. Круг замкнулся. Он привез меня туда, где всё сломал.

— Идем, идти надо, — Валет подхватил меня под локоть, потому что я начала заваливаться на бок.

Я передвигала ноги механически. Мы проходили через зал, где еще недавно гремела музыка. Сейчас там было пусто, только воняло перегаром, кислым дымом и стояли пустые бутылки. Тени от холодного февральского солнца ползали по полу, как живые змеи. Каждое слово Артёма продолжало пульсировать в моем мозгу. «Обычное мясо...» «Натрахался вдоволь...»

Валет вывел меня на крыльцо. Морозный воздух ударил в легкие, но я даже не вздрогнула. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем абсолютным нулем, что воцарился у меня внутри.

Он помог мне забраться на переднее сиденье своей машины.

— Тёмыч приказал... это... везти тебя домой, — буркнул он, не глядя мне в глаза и нервно поправляя зеркало. — Сказал, чтобы я тебя в квартиру доставил.

Я не ответила. Домой? Квартира теперь была просто еще одной камерой, декорацией для его блестящего спектакля. Я лишь медленно покачала головой, наваливаясь плечом на холодную дверь и глядя на проплывающие мимо голые, мертвые деревья. Сознание начало медленно угасать, отключаясь от этой реальности.

— Лера? Эй, ты чего? — голос Валета стал испуганным. Он одной рукой рулил, а другой пытался затормошить меня. — Что с тобой? Лера, дыши!

Я слышала его как сквозь слой плотной ваты. Его паника казалась мне чем-то далеким и бесконечно неважным. Свет за окном начал меркнуть, превращаясь в спасительную, тихую темноту. На этот раз я уходила в неё добровольно, молясь только об одном: никогда больше не просыпаться.