Глава 31

Валерия Острожская

Белый потолок. Ослепительно, до рези в глазах, белый. Я смотрела на него, не мигая, и мне казалось, что я сама постепенно растворяюсь в этой стерильной пустоте. Память возвращалась кусками, острыми и грязными, как осколки разбитого зеркала: ледяной пол дачи, запах старой пыли и дешевого табака, пьяный хохот за дверью и голос Артёма. Голос, который всегда был моим убежищем, теперь методично вбивал гвозди в мой гроб. «Обычное мясо... натрахался вдоволь...»

Я думала, что умерла там, в машине Валета, когда темнота окончательно поглотила меня. Но резкий запах спирта, сухой жар в венах и противный, монотонный писк монитора говорили об обратном. Тело ощущалось чужим, налитым свинцом, а внизу живота пульсировала тупая, тянущая боль.

— Валерия? Слышите меня? Приходите в себя, — голос был строгим, профессиональным, лишенным лишних эмоций.

Я медленно, преодолевая сопротивление мышц шеи, повернула голову. Рядом с кроватью стояла женщина в белом халате, сосредоточенно поправляя систему капельницы. Это не была обычная палата — кругом теснились аппараты, на штативе висели пакеты с какими-то растворами, а через приоткрытую дверь я успела заметить табличку: «Отделение патологии беременности».

— Где я?.. Что со мной? — мой голос был похож на шелест сухой листвы, застрявшей в горле.

— Вы в больнице. Парень, который вас привез, вовремя сообразил, что дело плохо. Вас осмотрели в приемном покое и экстренно перевели сюда. У вас началось сильное кровотечение на фоне колоссального стресса и крайнего истощения организма. Вы понимаете, что были в шаге от необратимого?

Врач присела на край кровати, открывая мою карту. Её взгляд, скрытый за стеклами очков, смягчился.

— Валерия, почему вы не встали на учет? Почему не обследовались? Вы хоть понимаете, в каком состоянии ваш организм? Гемоглобин критический, следы интоксикации...

— Я... я не знала, — я судорожно сглотнула, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Я была уверена, что не беременна. У меня были месячные... В декабре немного мазало, в январе — очень сильно болело и лило два дня. Я думала, это просто сбой из-за нервов. Тестов я не делала, а врач... — я запнулась, вспомнив свою отчаянную ложь Артёму, которая внезапно оказалась правдой. — Я просто не успела дойти до врача.

Врач вздохнула и покачала головой, глядя на меня с долей профессионального сочувствия.

— То, что вы приняли за месячные в январе, Валерия, было серьезным кровотечением, угрозой прерывания. Ваш организм из-за постоянного, запредельного стресса просто «спрятал» беременность. Скрытая форма — такое бывает, когда психика выстраивает глухую защиту. Кровь в декабре и боли в январе были сигналами SOS, а не циклом. А ваш токсикоз — это уже когда плод начал заявлять о себе в полную силу, несмотря на все ваши попытки его не замечать.

Я замерла, боясь дышать, боясь, что сердце проломит ребра. В голове пульсировала только одна мысль, заслонившая собой предательство Артёма и ужас похищения.

— Какой срок? — прошептала я, вцепляясь пальцами в казенную простыню.

— Двенадцать недель, — отрезала врач. — Ровно три месяца. Плод живой, сердцебиение есть, ритм в норме, но угроза выкидыша сейчас критическая. Вы буквально на волоске висели. Гематома большая, нужно лежать, не шевелясь. Минимум движений, максимум терапии. Мы делаем всё возможное, но теперь всё зависит от вашей воли и покоя.

Двенадцать недель. Три месяца. Значит, та ноябрьская ночь...

Всё это время внутри меня теплилось маленькое чудо, пока я проходила через рай и ад. Ребенок выжил, несмотря на похищение, на промозглый холод дачи, на мешок на голове и нехватку воздуха. Он цеплялся за жизнь, пока его отец за дверью называл меня «мясом» и хвастался друзьям, что «натрахался вдоволь». Эта мысль обожгла меня изнутри яростью, которой я раньше в себе не знала. Теперь я была не одна.

На третьи сутки, когда изматывающая боль внизу живота немного утихла, а капельницы стали казаться естественным продолжением моих рук, дверь палаты тихо скрипнула. Я ждала увидеть медсестру, но в проеме показался Кирилл. Он выглядел ужасно: осунувшийся, с сероватой кожей и такими темными кругами под глазами, будто он не спал с того самого момента, как мы расстались.

За его спиной стоял мужчина в строгом сером костюме с тяжелой кожаной папкой.

— Лера... — прошептал Кирилл, останавливаясь у края кровати. Он не решался коснуться моей руки, в его глазах застыла такая концентрированная, болезненная вина, что мне на мгновение стало его жаль. — Познакомься, это следователь, Андрей Викторович. Он ведет дело Картамазова.

Я медленно кивнула. Стерильный воздух палаты вдруг стал тяжелым, пахнущим старыми протоколами и казенными стенами. Следователь сел на стул, раскрыл папку и приготовил ручку. Я смотрела на девственно чистый лист бумаги и понимала: сейчас я подписываю приговор не только Артёму, но и той части себя, которая всё еще хотела верить в его любовь.

Я говорила долго. Голос срывался, переходил в сухой кашель, но я не останавливалась. Я подробно описала тот кошмар на даче в сентябре — каждое движение Артёма, его тяжелое дыхание, каждое слово, разрушившее мою юность. Рассказала о шантаже видеозаписью, о том, как он методично ломал мою волю, заставляя быть рядом. А потом перешла к недавним событиям: похищение, запертая комната, холод и те слова, которые он бросил своей «стае» за дверью.

Когда я поставила свою подпись под заявлением, рука мелко дрожала, но внутри стало удивительно пусто. Словно я окончательно вырезала гноящуюся опухоль, которая пожирала меня изнутри месяцами.

Следователь поблагодарил меня и вышел, оставив нас с Кириллом наедине. Тишина стала оглушительной.

— Лера, прости меня... — Кирилл внезапно закрыл лицо руками. — Это всё моя вина. Отец говорил мне не лезть на рожон, действовать через прокуратуру, собирать факты тихо. А я... я так хотел тебя вытащить, так торопился доказать, что я сильнее него, что всё испортил. Я подставил тебя под удар. Если бы не моя самоуверенность, тебя бы не похитили, ты бы не оказалась здесь... Я чуть не убил тебя и...

Я посмотрела на него — на его искреннее, почти детское отчаяние — и почувствовала, что во мне нет злости. Только усталость.

— Ты не виноват, Кирилл, — тихо сказала я, коснувшись его рукава. — Ты был единственным, кто попытался что-то сделать, пока я сама добровольно шла на бойню, обманывая себя. Ты открыл мне глаза на Ингу, на то, что Артём продолжал мне лгать даже в мелочах. Спасибо тебе за правду. Она была горькой, но она меня спасла.

Я замолчала, глядя на его поникшую голову.

— Из тебя выйдет отличный юрист, Кирилл. Может, даже следователь. У тебя есть то, чего нет у многих в этой системе — сердце. Главное, не дай им его выжечь.

Кирилл поднял глаза, и в них промелькнула слабая искра надежды. Он еще долго сидел рядом, обещая, что теперь Артём точно не выйдет под залог, что его отец задействовал все связи, чтобы дело не «замяли». А я слушала его вполуха, невольно положив ладонь на живот.

Заявление написано. Мосты сожжены, а пепел развеян по ветру. Теперь у меня была только одна цель — выносить это маленькое существо, которое всё еще цеплялось за жизнь внутри меня вопреки всему злу, что совершил его отец.

Прошел месяц. Месяц, который показался мне длиннее всей прожитой жизни. Больница сменилась тишиной маленькой съемной квартиры, которую помог найти отец Кирилла. Мой живот уже начал едва заметно округляться, становясь моим единственным якорем в этом шторме.

Сегодня была очная ставка.

Я стояла в узком, пропахшем хлоркой и старой бумагой коридоре следственного изолятора. Кирилл стоял рядом, его присутствие ощущалось как надежная стена, но мои ладони всё равно были ледяными, а сердце колотилось где-то в горле. Мы не виделись с Артёмом месяц. Целый месяц я пыталась вытравить его из своей крови, как яд, но он пророс там слишком глубоко.

Наконец, в конце коридора послышался тяжелый, ритмичный лязг — звук, от которого у меня перехватило дыхание. Шаги. Уверенные, дерзкие, даже в этих стенах.

Когда показался конвой, я замерла. Артём. На его запястьях тускло поблескивали наручники, он был в простой серой толстовке, но не выглядел сломленным. Наоборот, он шел так, будто это он здесь ведет всех на допрос. Всё такой же пугающе красивый, осунувшийся, но сохранивший тот самый хищный разворот плеч.

Наши взгляды встретились. Я ожидала увидеть там ярость, ненависть за то, что я его предала, но то, что я прочитала в его глазах, ударило меня сильнее физической боли. Там была тень глубокого, почти животного сожаления и... дикая, жадная радость от того, что он видит меня живой. Его взгляд сканировал моё лицо, задерживаясь на губах, на волосах, с такой нежностью, словно не было той страшной ночи, словно это не он растоптал мою душу.

Затем его глаза медленно опустились ниже. Он замер, глядя на мой живот под свободным свитером. Едва заметная, почти призрачная улыбка коснулась его губ — торжествующая и нежная одновременно.

— Тася... — почти беззвучно, одними губами произнес он.

Но когда Артём перевел взгляд на Кирилла, стоявшего за моим плечом, выражение его лица изменилось мгновенно. Глаза стали ледяными, пустыми, в них плеснуло обещание скорой и мучительной смерти. Кирилл не отвел взгляда, он лишь твердо шагнул вперед, почти полностью закрывая меня собой.

Нас завели в маленькую комнату с зарешеченным окном. Между нами был только узкий стол, привинченный к полу.

— Итак, Валерия Игоревна, подтверждаете ли вы свои показания? — сухо спросил следователь.

— Да, — мой голос дрожал, но я заставила себя смотреть прямо в черные омуты глаз Артёма. — Я подтверждаю, что в сентябре на даче... Артём Картамазов совершил в отношении меня насильственные действия. И что он удерживал мою сестру, угрожая её безопасности.

Артём хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Лязг цепи наручников по дереву резанул по моим обнаженным нервам.

— Насильно, говоришь? — он подался вперед, сокращая расстояние, впиваясь в меня взглядом. — Что же ты тогда, малая, столько времени со мной терлась? Жила со мной, в парке целовалась, клятвы мне в любви шептала? Чего ж ты заявление в сентябре не принесла, а, отличница? Совесть не мучила, когда под меня ложилась?

— Я боялась тебя! — выкрикнула я, чувствуя, как к глазам подступают горькие слезы.

— Боялась? — он издевательски прищурился, и в его голосе прорезалась сталь. — А в постели ты тоже от страха так изгибалась? Ты ведь кричала, Лера, только не от боли. И ты это знаешь. Мы оба это знаем. Ты сама ко мне тянулась, сама меня искала. Тебе просто сейчас удобно строить из себя невинную жертву, потому что твой щенок нашептал тебе, как правильно врать.

Его слова были как пощечины, хлесткие и точные. Он мастерски выворачивал реальность наизнанку, заставляя меня чувствовать себя грязной соучастницей. В душе снова началось страшное противоречие. Одна часть меня кричала: «Посмотри, как он на тебя смотрит! Он ведь сходит по тебе с ума! Дай ему шанс ради ребенка!». А другая, израненная часть, твердила: «Он погубит тебя. Он никогда не изменится».

— Хватит, — жестко прервал его Кирилл, сжимая кулаки. — Следствию достаточно фактов. Твои манипуляции здесь не пройдут.

— Ты вообще пасть закрой, герой комнатный, — Артём даже не удостоил его взглядом, продолжая сверлить меня глазами. — Ну что, Лера? Ты правда думаешь, что эта бумажка и эти стены нас разлучат? У нас с тобой теперь есть связь покрепче любых законов и подписей. И ты об этом не забудешь ни на секунду. Каждое утро, когда будешь видеть, как меняется твое тело, ты будешь помнить обо мне.

Следователь кивнул конвою, понимая, что конструктивного диалога не выйдет.

— На сегодня достаточно. Уведите потерпевшую.

Кирилл взял меня за плечо и быстро вывел из комнаты. Я уходила, чувствуя спиной его прожигающий, собственнический взгляд. Дверь захлопнулась, отрезав меня от него, но его голос всё еще звенел в ушах.

Очная ставка закончилась, я сделала всё правильно. Но почему тогда на душе было такое чувство, будто я сама только что заперла себя в клетке, из которой нет выхода?