Глава 37. Егор

— Лина… — выдёргивает из мыслей голос отца.

Взбудораженного и максимально небрежного в своём виде. Узел галстука болтается ниже уровня расстегнутых пуговиц мятой рубашки. Он стремительно идёт на меня, глядя обезумевшими от отчаяния глазами. Я, конечно, знал, что Лина дорога ему, но впервые вижу, чтобы хоть кто-то смог его так разбить.

— Она… здесь? — от переполняющих его эмоций, он даже одной фразой не может спросить без заминок.

Я лишь киваю, даже особо не шевелясь, так и оставаясь сидеть, оперевшись о перила, прямо напротив её комнаты.

Отец тут же подрывается в том направлении, и я резко торможу его отчеканивая:

— Нет.

Он тормозит, секунду, наверное, не двигается, прежде чем одарить меня гневным до одури взглядом. Как мило, в этом доме не у одного меня срывает из-за неё крышу.

— Если ты сейчас не дашь ей времени прийти в себя, вряд ли она захочет оставаться здесь.

Охренеть, да, какой я рассудительный?

Именно так отец и смотрит на меня с нескрываемым скепсисом. Но именно это я понял, пока мы ехали домой и всё то время, что плёлся за ней до самой комнаты, прежде чем она захлопнулась передо мной.

Птичке нужно время, и отец не может этого не признать, сам видя, что она в последнее время просто постоянно бежит от нас. Он сдаётся, но это не говорит о том, что успокаивается. Такое ощущение, что он сразу что-то теряет.

— Ты расскажешь мне, что между вами происходит? — спрашивает, вставая передо мной и запуская руки в карманы брюк.

Я качаю головой.

— Для этого нужно хотя бы нас знать.

Удар ниже пояса? Сомневаюсь, что отца вообще можно чем-то выбить из колеи. Но до того, как Лина пропала, я и не знал, что он вообще умеет переживать. Он отводит взгляд, когда я сам смотрю на него в упор, наблюдая за ним, наверное, таким же пустым взглядом, что ещё недавно взирала на меня Лина. И сравнение мне совершенно не нравится, ведь для этого нужно потерять любую надежду в человеке.

— Лина только хочет казаться сильной, не забывай об этом никогда, — вместо хоть каких-то оправданий изрекает он, будто я всё же неправ в том, что он нас не знает.

Но это только доказывает мои слова. Я не хочу усмехаться, но оно всё равно выходит само собой. Слабо и едва задевая скулы, и всё же, отец это видит.

— Ты и не представляешь, насколько она сильная, — говорю ему.

Потому что сам это понял сегодня. Не только в гневе, но даже в самом отчаянии Лина была чертовски стойкой. Она до последнего верила, что меня перемкнет обратно. Как в ту ночь. Ведь, после сегодняшнего, уверен, именно этого она и ждала. А я взял и признал, что делал всё это специально. Жестоко шёл до конца. И шёл бы ещё дальше, если бы она наконец не сорвалась. Интересно, она тоже теперь думает о том, как давно могла изменить свою жизнь, если бы не верила в меня до последнего?

Отец всё ещё остаётся на месте, берясь ответно наблюдать за мной, но на самом деле, скорее всего просто не знает, как и я, как убить время, пока Лина будет готова. Но тут вдруг выражение его лица резко меняется.

— Ты ранен? — он делает шаг в мою сторону, но я вскидываю руку, тормозя его.

Нифига, увольте меня, даже если это искренне, мне его забота на хрен не сдалась. К тому же, это действительно просто тупая царапина. Допустим, чуть глубже и можно даже было бы наложить швы, но я практически убеждён, что смерть мне не грозит.

— Фигня, — отмахиваюсь я, а потом перевожу тему. — Тебе бы не мешало выспаться, а то выглядишь так себе. Не думаю, что с такой головой можно и дальше продолжать зарабатывать свои миллионы.

Отец приподнимает бровь, как бы говоря «Прошу прощения».

— Похоже, это тебе давно пора взять паузу, не находишь? Или собрался ночевать «на коврике»?

— Я просто хочу подумать, а спускаться вниз лень. Такой ответ устроит?

Нет, но он выражает его лишь глубоким вдохом. Настает его очередь отмахиваться от меня.

— Как знаешь, — он разворачивается, чтобы начать спускаться вниз. — Я дам охране распоряжение, а пока мне нужно отъехать по делам. Буду завтра, — предупреждает он, недвусмысленным намеком кидая, мол, до какого момента мне нужно Лину попридержать.

И я бы сказал, что этого не требуется на счёт охраны, но язык не поворачивается. Хоть я и уверен, что она никуда не уйдет, перестраховаться не мешает. В конце концов, я до сих пор не знаю, где она была всё это время. Хотя и очень надеюсь, что просто в отеле. Остальное… черт, сомневаюсь, что смогу это спокойно принять. По крайней мере, чтобы после все остались живы и невредимы. Хотя я уже обдумывал варианты, в каком именно месте переломать ноги тому отчаянному, чтобы он навсегда забыл, как подходить к Лине.

Откидываю голову назад и мерно выдыхаю. Нельзя психовать. Не сейчас, а то опять какой-нибудь состав безумия в голове тронется, и тогда придётся мне мозг вставлять на место, а не отцу, когда начну скручивать дверь её комнаты с петель.

В кармане, наверное, раз пятисотый вибрирует телефон. Он доставал меня ещё в машине, особенно в те моменты, когда я объяснялся с Линой, хотя уперто игнорировал его. Как и сейчас продолжаю это делать, не желая знать, что думает обо мне хозяин куртки, которую наскоряк накинул на себя, чтобы не перепугать толпу кровавым пятнищем на своей боксёрке. Хотя надо бы ответить, как минимум, чтобы сообщить, что ещё жив и сам собираюсь прикончить Удава. В том хаосе никто даже и не понял, что произошло, кроме того, что Мир попробовал пырнуть меня ножом. А получилось или нет — загадка. Но у меня не было времени объяснять, я знал лишь о том, что Лина вновь от меня ускользает. Добавим сюда безумие, что начало творится вокруг от паники, и то, что она могла попасть прямо в его эпицентр — удивительно, да, что я не выбрал перекинуться парой словечек с друзьями?

Мир, черт бы его побрал…

Хотя тут надо быть откровенным и признать, что я тоже хорош. Мне стоило слиться с боя, как только увидел, как этот перепуганный до чертиков малолетка вышел на ринг. В здравом уме и без какой либо весомой выгоды он бы никогда не вышел против меня. Он прожег свой организм непонятно какой дрянью и не будь у меня серьёзной причины отвлечься, уложить его не заняло бы и двух минут. Но… я же не мог это так просто оставить и ничего не узнать.

Узнал?

Охрененно просто как.

С*ка, увижу Удава, глотку, к чертям, вырву.

И дело даже не в том, как он решил с нами попрощаться. Это желание сидит у меня в подкорке с того момента, как увидел Лину, несущуюся через толпу к двери служебных помещений.

Теперь ещё и надо позаботиться, чтобы она никогда не узнала, в какой именно момент я напоролся на лезвие. Боюсь тогда у меня вообще шансов никаких не останется, если она решит, что у меня опять что-то перемкнёт. И пусть она уже знает, что причина была абсолютно в другом, год чётких убеждений это слишком много, чтобы это прошло как-то бесследно и нигде не закралось какое-либо сомнение.

Подтягиваю колени чуть ближе к груди и хоть приходится изначально поморщиться, в итоге всё равно устраиваюсь удобнее, чтобы в затылок ничего не впивалось, запрокидывая голову чуть выше. Надо было хоть подушку, что ли, прихватить с дивана, пока проходил мимо гостиной, уже тогда зная, что не смогу так просто отправиться в свою комнату и делать вид, что всё нормально, дожидаясь, когда Лина сама будет готова поговорить. А теперь мне невероятно лень даже двигаться. Не планировал здесь спать, и всё же, когда веки начинают в наглую игнорировать мои приказы не смыкаться, я сдаюсь в этой борьбе. А когда в следующий раз открываю глаза даже поверить не могу, что мне это спросонья не кажется. Маленькая щёлка, оставленная специально, чтобы не разбудить меня хлопком.

Отлично, твою мать, закрыл я глаза.

Растираю руками лицо и даю себе пару секунд, чтобы окончательно отойти ото сна, а затем тут же встаю, заглядывая вниз через перила.

Ти-ши-на. Вообще мертвецкая, а за окном над парадной дверью по-прежнему стоит тьма. Я не засекал время, однако, уверен, что просто не мог проспать сутки, чтобы вновь наступила ночь. Да и тяжесть в голове подсказывает, что дремал я от силы пару часов.

Спускаюсь вниз и двигаю сразу в направлении кухни. Просто не нахожу других причин, по которым бы Лина так быстро остыла, кроме как попить воды или перекусить. Но пока иду, всё думаю, стоит ли мне сейчас её осаждать? Однако оно отметается само по себе.

Кого я обманываю? Я не могу оставить Лину в покое. Никогда не мог, так с чего бы начинать тогда, когда между нами наконец всё вскрыто?

Но, признаться, я точно не ожидаю, что именно застану. Лина на улице. Сидит у бассейна спиной ко мне на шезлонге и она пьёт. Вот только нихрена не воду, а вино. А ещё она пьёт прям из бутылки.

Очешуенно, мля.

И ведь не осудишь даже, я сам ещё не надрался только потому что, в противном случае, отрубился не на пару часов, а как минимум на сутки.

Медленно начинаю выходить из тени кухни, ступая через порог стеклянных дверей. Иду максимально тихо, но я сразу вожу, как птичка вздрагивает, вновь чувствуя моё присутствие.

Это, к сожалению или к счастью, у нас взаимное, иначе никогда бы не поймал в тёмном помещении толпы промелькнувшую тень, сразу же опознавая в ней Лину.

Я не жду, что она заговорит со мной, обратит на меня внимание или вообще сразу не подорвётся, чтобы избежать моего общества. Но Лина сегодня полна сюрпризов, так как не проходит и пары секунд, как она уже выдаёт, даже не оборачиваясь:

— Лучше бы ты меня продолжал ненавидеть.

Я торможу, будто в стену бетонную резко врезаюсь.

Лучше бы?

Лина точно с языка срывает мысль, преследующую меня последние недели. Сам думал об этом, но далеко не в том контексте, что имеет в виду птичка.

Меня просто давно так не раскачивало, как с того дня, когда Лина точно пробила во мне какую-то заглушку, рассказав, что была в клубе. Удивительно, но последний год я был зомби. Не жил, все мысли об одном. А самое паршивое — я мстил далеко не за свою мать. Я мстил за себя.

Проклятие.

Прикрываю на мгновение веки и стопорю себя, отсылая все воспоминания к чертям. Так дело совсем не пойдёт, нам не надо закапываться обратно под эту толщу ненависти. По крайней мере, нужно увести Лину с того направления.

На этот раз я не действую осторожно.

— Лучше бы ты говорила мне всегда правду, а не пробиралась в мой клуб, с помощью крыс, — бросаю, возобновляя приближение.

Только на этот раз иду как всегда напролом, что уже через пару секунд оказываюсь сбоку от Лины, как раз резко оборачивающейся на меня, чтобы резануть по мне пылающим взглядом.

— Ты серьёзно? — с крайним возмущением вопрошает она, при том от дрожи не остаётся и следа в её голосе. — Хочешь сказать, что это моя вина?

— На пятьдесят процентов, — заявлю непоколебимо, хотя глаза птички предостерегающе горят.

Бесцеремонно сажусь напротив неё, прямо на низенький столик, вторгаясь в зону её личного пространства. Коленями мажу по ее оголённым голеням, что она тут же едва заметно ахает от такой наглой с моей стороны выходки и прижимает ножки поближе к себе. И взглядом вспыхивает, прищуривается на моём лице, будто обдумывает, куда лучше мне врезать. А я ещё и масло в огонь подливаю.

— Не бывает не виноватой стороны, птичка. Ни-ког-да.

— Не охренел? — выпучивает на меня свои глазки, что не так давно явно пролили немало слёз.

Это ножом по сердцу отзывается, знаю же, кто стал их причиной. Но, эййй, нельзя назад сдавать и думать об этом. Поэтому просто продолжаю бомбить дикой невозмутимостью, лишь медленно качая головой.

Шумный вздох с её стороны выражает в сто крат больше её негодования, нежели бы она покрыла меня самым отборным матом. Грудная клетка птички высоко вздымается, а я ненароком стопорю на ней внимание. Эта полупрозрачная ткань её пижамной футболки однозначно усложнит последующие минуты.

Пытаюсь сосредоточится на её лице, на том нелепом полухвосте, что кренится в сторону на макушке, но делаю себе только хуже. Она нелепа и слишком мила одновременно, чтобы не хотеть её развратить. И это всегда являлось особенностью птички: ангельский вид и огненный взгляд. Мне не потребовалось пары секунд при самой первой встречи, чтобы понять, что попал я по самое не хочу.

— Ты, невероятный, Кайманов, — возвращает меня с небес на землю Лина, однако голос её далеко не злой.

И головой качает, будто совсем не знает, что сказать. Зато я знаю, при том улыбаюсь, отмечая, что на самом деле она ненавидит меня не настолько сильно.

— А ты впервые не обозвала меня. Да у нас намечается прогресс, птичка.

Всего на полсекунды я ловлю на её губах слабый намёк на улыбку, пока…

В Лине всё-таки что-то ломается, дрожью по губам идёт, прежде чем она их поджимает и тут же уводит взгляд в сторону. Глаза пропускают блеск, словно ловят крохотную вспышку фотоаппарата, и пальцы на горлышки бутылки сжимаются. Она держится не больше пары мгновений, прежде чем всё же даёт волю эмоциям. Её голос скрипит, когда, уткнувшись взглядом куда-то вниз, слабо выдаёт:

— Ты уничтожил меня, Егор.

А у меня снова холодное остриё по сердцу скользит, за лёгкими что-то давит, что дышать почти невозможно.

— Знаю, птичка, — выдаю, как есть, даже не думая отворачиваться от обвинений. Всё равно мы бы когда-то до этой части так или иначе дошли. Она стеной стоит между нами, и я, если честно, особо даже не верю, что её можно пробить. Хотя и не намерен сдаваться. — Но я и себя пустил под этот замес. И до сих пор за это плачу.

Лина поднимет в удивлении глаза, смотрит пристально и насквозь, будто в душу хочет заглянуть. Догадывается, о чем я, но взирает так, словно может ошибаться. А я… разве что, руками не развожу, будто намекая, что может делать, что хочет. На всё готов, лишь бы это хоть как-то показало ей, насколько я сожалею.

Но всё же ей этого недостаточно. Или же, наоборот, слишком достаточно, чтобы задать следующий вопрос:

— Чего ты хочешь, Егор?

— Тебя.

Смех. Но он такой короткий с её стороны, что могу поклясться, я его даже не успел расслышать. Лина резко замолкает. Замирает и даже не дышит, лишь во всю глядит мне в глаза.

— Это… это… — и снова смешок.

— Я серьёзно, — на всякий случай говорю ей, опережая, чтобы она не ушла от разговора, начав обвинять меня, приправляя всё мнением обо мне.

Между нами воцаряется тишина, лишь где-то за спиной раздаётся слабое гудение флуоресцентных ламп подсветки бассейна.

— Егор…

Я знаю, что она хочет прямо сейчас меня отшить, поэтому опережаю.

— Послушай, я не говорю тебе, что ты должна меня прямо сейчас взять и простить, — рублю, пока она не сказала, что у меня ни единого шанса. — Я говорю тебе, что хочу всё исправить. Я любил тебя, Лина, наверное с того времени, когда ещё даже не знал, что ты в принципе есть на этой планете. Да, я совершил охренеть, как много плохого в отношении тебя. Но… я клянусь, если ты дашь мне хотя бы шанс, заживо сгорю, но принесу к твоим ногам солнце.

Лина в шоке.

Я — вообще думаю, что брежу, неся эту возвышенную хрень. Но, черт, я действительно готов сделать всё, чтобы она меня простила. Так почему бы мне не сказать ей об этом?

Тем более, оно того стоит. То, как смягчается взгляд птички. Как замирает её дыхание. Как она смотрит на меня, будто я всё же не последняя сволочь.

Оно всё того стоит. И это только начало, я готов сделать больше. Лине стоит сказать только одно слово. Которого, возможно, я жду напрасно, потому что отвечать мне птичка явно не собирается. Однако и посылать тоже больше не хочет. А это уже прогресс.

Мы снова молчим, хотя и между нами больше нет никакого напряжение. Небольшая неловкость? Не с моей стороны, Лины. Её подмывает что-то сказать мне, оглядывает почти с ног до головы, будто отыскивает, на что перевести тему, как вдруг её взгляд заостряется. Мне не нужно опускать головы, чтобы знать, куда она смотрит. Грусть слишком ярко окрашивает черты лица.

— Тебе больно? — робко, чуть подаваясь вперёд, спрашивает она, поднимая на меня взгляд, полнящийся таким количеством тревоги и нежности, что у меня внутри всё перемыкает.

К чертям оно всё, я — нихрена не хороший.

Я — это тот, у кого сносит от этой девочки башню так, что в дурку пора закрывать. И я уже слишком долго ждал, чтобы сделать это.