28

PRO Диана

Каждый год накануне маминой смерти меня одолевает бессонница. Боль, которая по идеи с годами должна утихнуть, на самом деле никуда не уходит. Она периодически тупо ноет, а иногда выбивает дыхание, что кажется вот-вот умрешь. И это самый легкий выход из ситуации, чем проживать каждый год в своей агонии, в своем персональном аду, где черти танцуют-танцуют в своем демоническом ритуальном танце. Папа советовал мне походить на прием к психологу. Ему вроде помогло. Вроде… Во всяком случае он сумел найти в себе силы просыпаться каждое утро, идти на работу, заботиться обо мне. Мне кажется, что именно забота обо мне дала ему силы не сойти с ума от своей потери. Плюс я сильно похожа на маму. Он оберегал меня под колпаком, как чудовище свой цветок. Поэтому я понимаю, как ему сейчас тяжело наблюдать со стороны за моей жизнью рядом с Адамом. Выйдя замуж за Макарова, подозреваю, что мы бы с Захаром жили у нас дома рядом с папой. Адам… Адам слишком эгоцентричный человек, он одиночка по натуре, удивительно, что мое присутствие не выводит его из себя.

Против воли мысли перескакивают на Адама. Что я могу о нем сказать? Ничего. Он по-прежнему для меня загадка, очень закрытый человек, не позволяющий заглянуть себе в душу. Страх быть рядом с ним испарился. Я перестала вздрагивать от его присутствия, но дрожу от его прикосновений и плавлюсь под его взглядом. Если вне спальни могу сопротивляться чувствам, не поддаваться очарованию, которое, как правило, может быть обманчивым, то в постели я теряюсь в водовороте приятных ощущений. Ни разу не было такого, что бабочки внизу живота подыхали, так и не взлетев.

Стук в дверь. Недоуменно смотрю на часы, потом на дверь. Интересно кто это пришел в три часа ночи. Встаю с кровати, поправляю волосы, открываю дверь номера и теряю дар речи.

— Я тебя предупреждал, что не могу без тебя спать, — приподнимает уголки губ, делает шаг вперед, заставляя меня отступить назад.

— Если ты хочешь секса, то сейчас мне не до этого, — захлопывает за собой дверь, смотрит сквозь ресницы, без приглашения проходит в номер. Я за ним. Никак не приду в себя от шока. Как он меня нашел? Папа сказал? Вряд ли, он сам сейчас в двести километрах от Москвы без сотой связи. Марьяна? Не хотелось бы сейчас узнать о предательстве подруги.

Адам ставит саквояж на стул, снимает с себя джемпер, вешает его, сам остается в футболке. Поворачивается, некоторое время рассматривает меня, потом подходит и просто обнимает. Я цепенею. Он ласково гладит по спине, нервное напряжение из-за его появления постепенно меня отпускает, я со вздохом обнимаю его за талию, утыкаюсь лицом ему в грудь. Я не плакала, а сейчас чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, как текут они по щекам, а я крепче сжимаю ткань футболки на спине. Адам отстраняется, заглядывает в глаза, обхватывает лицо ладонями, большими пальцами стирает влагу под глазами.

— Прости, — смущенно бормочу, высвобождаясь из его объятий. — Как ты меня нашел?

— Служба безопасности, — меня радует, что Марьяна не сдала. Не хотелось бы остаться в итоге одной, без человека, которому можно доверить все горести и радости.

— Я ж говорила, что мне нужно уехать, — сажусь на кровать. Кровать двуспальная, поменьше, чем дома у Адама, но вдвоем можно поместиться. Не могу понять, меня радует приезд Адама или нет. Полное смятение.

— На будущее, Диана, говорить надо конкретно, куда, зачем и почему, чтобы я не делал поспешных выводов. Тебе никто не мешал сообщить мне адрес санатория и причину своего одиночества. Я бы понял.

— Да? — сомневаюсь, что Адам способен понять мою боль со стажем.

— Да, — как-то горько усмехается, подходит к стулу. — У каждого человека есть боль.

— Наверное, ты прав. У тебя боль от крупного проигрыша? Конкуренты обыграли?

— Я никогда не грустил по поводу бизнеса. Сегодня есть успех, завтра ты на самом дне. И только от тебя зависит, сумеешь ты поднять на ноги или нет. Я смог.

— Ты терял близкого человека? — Адам стоит возле стула, смотрит на сумку, молчит так долго, что у меня начинает болеть голова от напряжения, от ожидания его ответа. Когда он поднимает голову, устремляя на меня немигающий взгляд, невозможно понять, какие чувства бушуют в нем. Только темнеющий взгляд подсказывает, что-то есть внутри него, что-то такое, с чем он не будет делиться никогда.

— Я приму душ, этот день оказался слишком долгим, — посылает мне подобие улыбки, больше похоже на кривую линию губ. Киваю, наблюдая, как он берет с собой часть вещей. Загадочный Тайсум, со своими скелетами и секретами. Хочу ли я знать больше, чем знаю? Не могу ответить однозначно. Порой очень любопытно, что стоит за его плечами, что пережил, как нашел в себе силы добиться того, что сейчас имеет. Были ли в его жизни люди, по которым грустит, тоскует. Почему не общается близко с родственниками, почему один, даже находясь в толпе. Слишком много «почему», знать ответы хочется, но я боюсь себя. Боюсь, что, узнав его получше, смогу его полюбить, смогу за маской холодной расчетливости увидеть человека с израненной душой. И тогда… Вскидываю глаза, Адам выходит из ванной комнаты.

— Ты утром уедешь?

— Нет. Я перенес встречи, некоторые совещания проведу онлайн. Надеюсь интернет не подкачает, — обходит кровать, ложиться на свободную половину. Прикрывает глаза, одна рука на животе, вторая лежит вдоль тела. Я рассматриваю его обнаженную грудь, кубики пресса, достигнутые регулярными занятиями спортом. Ему почти сорок, он в прекрасной форме. Вспоминаю своего бывшего «жениха», Захар на его фоне мальчишка-мальчишкой.

— Зачем ты это сделал?

— Потому что человек не должен переживать все в себе, нужно с кем-то поделиться. Кто-то все высказывает близкому человеку, кто-то подруге-другу, кто-то идет к психологу, а кто-то переживает все в себе. Один на один, прокручивая в своей голове все возможные сценарии, где обязательно ты находишь выход с хэппи эндом. Увы, жизнь не имеет функцию обратной перемотки.

— Как ты справился? — не понимаю, о чем мы говорим, но чувствую, что мы говорим о его личной трагедии.

— Я не справился, — смотрит в потолок неподвижным взглядом. — До сих пор не смирился и вряд ли смирюсь.

— Я тоже не могу принять факт, что мамы нет. Наверное, нужно еще время, чтобы однажды отпустить все. Мама всегда говорила, если человека рядом нет физически, мысленно он всегда с тобой, — ложусь рядом с Адамом, накрываю его руку своей ладонью, и меня накрывает нестерпимое желание все рассказать.

Рассказываю забавные истории нашей семьи, смеюсь и плачу, вспоминая и переживая все по новой. Рассказываю о том, как часто с мамой путешествовали по миру, как она интересно преподносила историю памятников, чтобы я что-то запомнила из поездки. Я вновь переживаю самые счастливые минуты.

Когда я замолкаю, смотрю на Адама. Он все это время не перебивал, позволял мне переживать положительные эмоции. И впервые у меня на душе нет чувства тяжести от потери, всего лишь легкая грусть.

— Спасибо, — смущенно благодарю. Странно, что до этого момента мне не приходило в голову высказаться Марьяне. Она бы точно так же молча выслушала, но тут же понимаю причину откровений. Подруга знала маму, она бы со мной на пару заливалась слезами, она ничего нового обо мне не узнала, а вот Адам…

— Не за что. Тебе стоило об этом раньше поговорить, не копить в себе, — проводит рукой по волосам, едва заметно улыбаясь. — Конечно, жаль, когда умирают родители, но так устроена жизнь. Дети рано или поздно хоронят их, — задумывается, на лицо набегает тень, уголки губ сразу же опускаются.

— Твои родители живы?

— Нет. Они умерли, когда мне было восемнадцать. Отец от рака, мама видимо от тоски. Разница в год.

— Ты у них один?

— Да.

— Как я.

— Что-то общее у нас с тобой есть, — усмехается, сонно трет глаза. Сама хочу безумно спать, время пять утра, но не хочу упускать эту доверительную минуту. Со вздохом устраиваюсь поудобнее возле Адама, но сон сразу не накрывает.

— Наверное, ужасно, когда родители хоронят детей. Это противоестественно, — чувствую, как рядом расслабленное мужское тело моментально напрягается. Аж спать перехотелось. Осторожно поднимаю глаза на лицо Адама. Он лежит с закрытыми глазами, но возле рта появляется жесткая складочка.

— Наверное, — выдавливает хриплым голосом. — Спи.

И мне остается послушаться, потому что я уже научилась понимать его интонацию, улавливать настроение. Сейчас Адам наглухо закрылся, отсекая любые попытки поговорить о его личном. Я еще прислушиваюсь к его поверхностному дыханию, все еще жду его откровения, но увы…быстрее засыпаю с вопросами в голове.