33

PRO Адам

Я ни с кем по поводу сына не разговаривал. Ни сейчас, ни пять лет назад. Это мое. Моя боль. Моя печаль. Моя прошлая радость и моя сегодняшняя тоска. Смотрю на девушку, на то, как она перед собой заламывает руки, сдерживает себя от любопытных вопросов. Смотрю на нее, а вижу, как она выбегает на проезжую часть, оборачивается. Что я почувствовал в тот момент? Оказывается, рядом с ней я жил, потому что у меня все внутри оборвалось, когда заметил автомобиль стремительно быстро приближающий к ней. Я не мог ее потерять. Нет. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Она во мне. Она где-то под сердцем, под ребрами. Она моя девочка, моя долгожданная малышка, по которой я продолжаю сходить с ума. Я рядом с ней живу, дышу. Я все ради нее сделаю, даже то, на что обычные люди не пойдут. Я пойду, если потребуется. И попробую сейчас перешагнуть через себя, попробую открыть себя ради нее, чтобы она увидела меня другого.

Сжимаю переносицу, размышляя с чего начать. Диана топчется посредине кабинета, нервно покусывает свою нижнюю губу. Вздыхаю, иду к столу, отодвигаю ящик, достаю ключ. Без пояснений выхожу из кабинета, знаю, что девушка тут же последует за мной. Диана научилась понимать меня на интуитивном уровне. Я восхищаюсь тем, как она деликатно молчит, не теребит мои раны, зная о них. Точнее догадалась о них.

Мы поднимаемся на второй этаж, идем в самую дальнюю комнату с левой стороны от лестницы. Я давно в эту часть дома не ходил. Слишком больно замирать перед дверью комнаты и понимать, что там нет ничего живого. Понимать, что больше не услышишь детский радостный голос, не услышишь беззаботный смех, не услышишь «папа». Стискиваю зубы, медленно выдыхаю. Сердце колотится в груди, как ненормальное. Не сразу попадаю ключом в замок, руки дрожат. Раз поворот, два поворот. Не могу открыть дверь, не потому что ее вдруг заклинило, это дверь в мой персональный ад. И знаю, что там не будет слоя пыли. Ключ есть и у Зины. Она убирается там так, что все вещи остаются на своих местах, словно маленький хозяин своих апартаментов вышел на минутку.

— Адам, — вздрагиваю, почувствовав на своем плече прохладную ладошку. Прижимается ко мне, целует в предплечье. Ее дыхание почему-то меня успокаивает, ее присутствие действует на меня как обезболивающее. Болит, но не так остро.

— Тимур был моим единственным ребенком, — усмехаюсь, разглядывая темное полотно двери. — Мой мальчик. Я его очень ждал, радовался его рождению. Он был для меня всем, чем может быть ребенок для мужчины.

— Сколько ему было бы лет?

— Девять. Ему через три дня было бы девять, — по щеке скатывается одиночная слеза. Поспешно ее стираю. — Я не знаю, что тебе еще рассказать, — пожимаю плечами и открываю чертову дверь. Щелкаю выключателем, комната освещается мягким светом. Все на своих местах. Разбросанные игрушки в игровой зоне, на кресле лежит раскрытая книга, история о британском мишке. На кровати лежит новая пижама, с биркой. Подарок на Новый год. На футболке изображен тот самый британский медведь. Паддингтон, вроде. Оглядываюсь по сторонам, передергиваю плечами. Понимаю ненормальность того, что вокруг. Нужно было все это убрать сразу же, а я запретил что-то трогать.

Диана обходит меня, подходит к креслу, берет книгу в руку. Первый порыв был выдернуть книгу и приказать ничего не трогать. Сдерживаюсь, медленно иду к кровати, сажусь на нее. Диана подходит к стеллажам с книжками, с интересом разглядывает корешки, некоторые берет в руки.

— Он любил, когда ему читали.

— Я тоже любила. И сейчас люблю читать книги, настоящие, которые можно в руках поддержать, чтобы они еще пахли краской, — задорно мне улыбается через плечо. Это немного странно выглядит для меня. Я в комнате сына, тут со мной девушка, которая не собирается похоже проникаться скорбной атмосферой. В душе возникает хаос чувств.

Устремляю взгляд в сторону окна, не могу сидеть тут и смотреть на вещи, которые были куплены пять лет назад. Этот дом был сдан за год до трагедии, но все в этой комнате пропитано им. Его энергетикой, его жизнелюбием.

— Он любил рисовать? — вопрос Дианы выдергивает меня из дум, я непонимающе смотрю на девушку возле письменно стола. Она держит какие-то альбомные листы.

— Баловался.

— У него неплохо получалось. Говорю, как любитель-художник.

— Возможно, что-то бы и вышло из него, будь он сейчас живой, — сразу же во рту образовывается горечь, отвожу глаза в сторону, как только Диана устремляет на меня пристальный взгляд. Она осторожно возвращает рисунки на место, идет ко мне, присаживается рядом. Смотрит на пижаму, потом на меня.

— Ты сможешь мне рассказать?

— Не знаю. Я стараюсь даже об этом не думать.

— Но то, что это комната до сих пор существует, ты же понимаешь, что это ненормально?

— Я не могу смириться, Диана.

— Именно поэтому ты не любишь Новый год?

— Да. Именно поэтому. Пять лет я не праздную Новый год, не ставлю елку, не покупаю подарки.

— Что произошло? — ее ладонь накрывает мои сжатые в замок руки, поглаживает кожу. Я смотрю на наши руки, стараюсь выставить блоки. Вроде получается, не захлебываюсь в нестерпимой боли.

— Авария. Накануне тридцать первого.

— Я сочувствую. Тебе тяжело об этом говорить, представляю, каково матери.

— Лиза тоже умерла. Она и Артем погибли на месте. Тимура вытащили, доставили в больницу. Он умер утром, так и не придя в сознание, — отворачиваю от Дианы лицо, пытаюсь рассмотреть мелкий рисунок на обоях, но все плывет перед глазами. Яркими вспышками в голове проносятся обрывки той ночи. Звонок, равнодушное сообщение об аварии. Шок от произошедшего. Надежда, жившая до самого последнего сердцебиения сына. Тоска. Гремучая, ядовитая тоска. Медленное осознание, что больше нет сына.

— Лиза была твоей бывшей женой?

— Нет, — скидываю ладонь Дианы, встаю. Прячу руки в карманы брюк, подхожу к окну. — Мы просто жили вместе. Я думал на ней жениться. Думал об этом, когда она забеременела, когда родился Тимур. Потом то время неподходящее, то нельзя было, позже это стало не нужным, а через полтора года после рождения Тимура мы поняли, что быть вместе нет смысла. Мы просто стали чужими друг другу. Расстались без претензий. Сумели договориться по поводу сына.

— Обычно отцы твоего народа забирают мальчиков.

— Не в моем случае. Смысл забирать ребенка, отдавать нянькам, видеть сына каждый день спящим. Лиза не вставала между нами, я мог в удобное для себя время забрать Тимура, проводить с ним время, летать в отпуск. Мы с ней были родителями в первую очередь, потом уже друзьями. Тимур был со мной по возможности, не так часто, как бы мне хотелось. Если бы я знал… — обрываю себя на полуслове. Если бы я знал, что нам отведено так мало, я бы слал работу в одно место. Я бы не выпускал его из своих рук. Я бы… Частица «бы» режет до крови. Диана обнимает сзади, сцепляет руки в замок у меня на животе, прижавшись щекой к спине.

— Ты говорил, что человек не должен все переживать в себе, нужно с кем-то делиться. Выговорись, Адам, — шепчет сдавленно девушка, явно плачет, потому что рубашка на спине становится влажной. Смотрю в окно на задний двор, на беседку, глаза сухие, но от сухости им больно.

— Адам… — разжимает руки, встает передо мной. — Посмотри на меня, — встречаемся глазами. Действительно плачет, ресницы мокрые, глаза блестят от слез и красные, как и кончик носа. Поднимаю руку, стираю влажные дорожки с щек.

— Отпусти ситуацию. Да, его нет рядом с тобой, но здесь, — тычет мне в грудь в область сердца, — он навсегда останется. И не надо хранить это, — окидывает взглядом комнату, возвращается к моему лицу.

— Ты до конца не понимаешь глубину этой боли, Диана. Не понимаешь… — грустно улыбаюсь, вновь стираю с ее щек слезы, она отводит голову в сторону. Не согласна со мной.

— Да, мне не дано понять, потому что я никогда не была матерью, но я знаю, каково это терять очень дорогого человека. Я грущу, плачу, но это грусть больше светлая, а твоя грусть, она ядовитая. Она, как кислота, сжигает тебя изнутри. Она выжжет тебя однажды дотла, ты перестанешь чувствовать вкус радости от обычных вещей. Ты станешь эмоционально мертвым человеком, если позволишь этой боли сожрать тебя. Что я могу для тебя сделать?

Полюби меня. Полюби меня так же сильно, как я тебя. До дрожи. До страха потерять.

Обнимаю ее за плечи, прижимаю к себе. Утыкаюсь в макушку, поглаживаю ее предплечья. Может быть однажды она взглянет на меня так, как я смотрю на нее, когда она спит. Она запала мне в душу так сильно, что теперь мысль о том, что может уйти мне невыносима. У меня еще чуть больше полугода, чтобы влюбить малышку в себя. Не так уж много осталось времени.