*** 55 ***

Ива приходила в себя медленно, с трудом, словно пыталась выплыть из горячего, душного омута. Но тут прохладные пальцы дотронулись до ее запястья и будто удержали на поверхности, не дав снова погрузиться в беспамятство.

— Ксан? — произнесла она, с трудом разлепив запекшиеся губы.

Но тут же поняла, что пальцы слишком тонкие, незнакомые. Распахнула глаза и увидела жену Ареса, сидящую в изголовье постели.

Жена Ареса? Нет! Жена Роба! Ива все вспомнила.

— Лаванда? Тебя ведь так зовут?

Улыбка тронула губы девушки, хотя лицо оставалось печальным.

— Да, Ива. Я так рада повстречать одну из сестер… Жаль, что в таких обстоятельствах.

«Почему жаль? — хотела спросить Ива. — Почему ты грустишь?»

И тут услышала возбужденные злые мужские голоса, доносившиеся из соседней комнаты. Роб и Ксандор старались говорить тихо, Ива могла разобрать отдельные слова, однако стало понятно, что братья ругаются. Вот так счастливое воссоединение!

— Это они уже успокоились немного, — сказала Лаванда, заметив, как напряглось лицо Ивы. — Сначала я думала, что Роб его убьет… Я даже испугалась, никогда не видела Роба таким.

— А Ксан? — похолодев, прошептала Ива.

— Не сопротивлялся. Сказал: «Я это заслужил». Терпел, пока я не вмешалась… О, Ива, это правда? В нашем мире война? Наших сестер убивают?

Только сейчас Ива догадалась, что ни Лаванда, ни Роб ничего не знали о войне. Что должен был чувствовать Роб, узнав, что его младший брат причастен к гибели невинных девушек? Теперь понятно, почему Лаванда так несчастна.

Ива приподнялась и села на диване, голова кружилась. Что за гадкое недомогание к ней привязалось, да еще так не вовремя! Потерла горячий лоб, собирая разбегающиеся мысли.

— Лаванда, к сожалению, это правда. Но, главное, мы нашли вас! Мы вернемся домой, и все изменится. Роб и Ксандор остановят войну! Он теперь совсем другой человек… Он и сам себе не может простить, я же вижу.

Лаванда посмотрела на нее с отчаянием и покачала головой:

— Мы не вернемся, Ива.

— Что? Почему?

Вопрос остался без ответа, потому что голоса в соседней комнате стихли: братья услышали, что она очнулась.

— Иди к ней, — устало произнес Роб. — Объясни все…

Иве сделалось тревожно. Какую страшную истину должен сообщить ей Ксандор? Почему Лаванда сказала, что им не вернуться?

Дверь приоткрылась, в проеме появилась широкоплечая фигура. В неярком свете, который давали горящие свечи, Ива видела только силуэт. Но вот Ксандор приблизился и опустился на колени рядом с постелью. Сильный и большой мужчина вдруг показался пристыженным мальчиком. Ива увидела, что у него разбито лицо, кровь запеклась в уголках губ. Роб здорово его поколотил.

«Мой бедный…»

Но вслух она ничего не сказала, только осторожно, самыми кончиками пальцев, погладила по щеке. Глаза у Ксандора были совсем больные, Ива даже испугалась, что он подцепил ту же заразу.

Роб зашел следом, прислонился к косяку, а Лаванда тихонько поднялась и подошла к мужу, оставив Иву наедине с Ксандором.

— Что за траурный вид? — Ива пыталась бодриться. — Все хорошо! Роб нашелся! Мы скоро вернемся. Пока не знаю, как… Но вместе придумаем что-нибудь!

Она заметила, как Роб и Лаванда переглянулись, и малодушно отвернулась, продолжая говорить, что теперь все позади, что братья вместе, а они с Лавандой постараются выйти на связь с сестрами, и те наверняка помогут… Словно беспрерывная болтовня могла защитить ее от какой-то страшной тайны. А она не хотела, не хотела знать эту тайну!

Ксандор прервал ее на полуслове: подался вперед и прикоснулся своими разбитыми губами к ее губам. Отстранился и заглянул в глаза.

— Послушай, девочка…

Ива посмотрела на него со страхом, пока ничего не зная, но чувствуя: то, что Ксандор собирается ей сказать, навсегда изменит ее жизнь. Роб, хотя еще не остыл, пришел на помощь брату.

— Мы не вернемся, — сказал он. — Этот мир ловушка.

Казалось, он говорит сухо, но Ива узнала эту фамильную черту братьев: только факты, как бы ни было больно. Главное было произнесено. Ива, не веря, переводила взгляд с Ксандора, что сидел с окаменевшим лицом, на плачущую Лаванду и на бесстрастного Роба.

— Что? — глупо переспросила она.

— Вы уже знаете, что мы стали странниками против воли, после того как я поцеловал Лаванду. Не сумел сдержать порыва…

Роб помолчал и решил, что лучше рассказать с самого начала:

— Ксандор сказал, что в нашем мире прошло чуть больше года, но я давно перестал считать дни, проведенные в путешествиях. Теперь я и не вспомню все миры, которые нам пришлось посетить… Все началось в тот день, когда я прибыл послом в столицу Сфоридиса, Эстефис. Меня приняли во дворце Юргена Бесстрашного со всеми почестями. Правитель подозревал, что Роберт Грозный отправил наследника не столько с дипломатической миссией, сколько с целью найти слабое место и повод для вторжения. Я знал о планах отца, но собирался помешать им. Утром после торжественного приема я хотел напрямую переговорить с правителем Сфоридиса. При моей поддержке войны удалось бы избежать. Но… случилось то, что случилось. Чтобы доставить удовольствие высокому гостю, на прием пригласили алую жрицу. Я любовался на юную деву — воплощение грации, нежности и чистоты, а вспоминал ту, кого любил больше жизни… Я знал, что к жрицам богини любви нельзя приближаться. Нельзя касаться даже краешка их алого одеяния, можно лишь любоваться издалека.

Роб осекся, посмотрел на Лаванду. В быстром взгляде было столько любви, что Ива почти физически ощутила, как волна нежности коснулась ее сердца.

— Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри разгорается пламя… Я посчитал это признаком просыпающейся страсти и подумал, что один поцелуй прекрасной девушки никому не причинит вреда. Конечно, если она согласится. Я дождался, когда останусь наедине с Лавандой, и уговорил ее подарить мне поцелуй. Разве мог я представить себе последствия…

— Ты тоже феникс, — прошептала Ива. — И один-единственный поцелуй запустил древнюю магию.

— Да. Не буду говорить, в каком шоке мы находились, оказавшись в первом мире. Брели на ощупь, ничего не понимали… Это уже потом стало ясно, что от нас ждут помощи. Иногда помочь было легко, иногда спасать приходилось города и даже целые миры. Поцелуй не срабатывал до тех пор, пока мы не заканчивали миссию. Мы каждый раз надеялись, что еще немного, еще один мир, и круг замкнется — мы вернемся домой. А потом очутились здесь.

Ива против воли вцепилась в руку Ксандора. Хотелось зажать уши и не слушать.

— Не знаю, кто или что решает, что мир нуждается в помощи, но на сей раз они ошиблись. Этот мир справился и без нас: жители обрели иммунитет от страшной болезни, да и способ лечения, если кто-то все же заболевал, не так плох. Лаванда заболела…

— Какой способ лечения? — нахмурилась Ива. — Почему этот мир ловушка?

Братья беспомощно переглянулись, но кому-то из них надо было произнести это вслух.

— Я потеряла магию, — Лаванда опередила Ксандора. — Но другого способа не было.

Ива решила, что у нее из-за лихорадки голова совсем плохо соображает. Алая жрица лишается магии, только если… Ива вздрогнула, догадавшись.

— Нет, нет. Неужели нельзя было иначе? Вы должны были попытаться вернуться… Вы…

Она потерла виски, в которых пульсировала боль.

— Лаванда держалась так долго, сколько хватило сил, — сказал Роб. — Мы ничем не могли помочь этому миру, поцелуй не действовал, ей день ото дня становилось все хуже. Она потеряла голос, а после начались такие сильные судороги, что хромота не прошла до сих пор. Я жалею, что позволил ей так долго ждать... Ради нее я научился играть на свирели и кифаре. Она меня научила. Но для тебя еще не поздно, Ива. Все твои умения останутся с тобой, исчезнет только магия.

— Что? Нет! Ты ошибаешься! Я простыла, но мне уже лучше! Да, Ксан?

Она обернулась за поддержкой. Ксандор не отвел взгляд, но она прочитала в его глазах свой приговор.

— О нет… Нет, нет, нет! Я должна вернуться! А как же мои сестры! Они погибнут!

Лаванда плакала, спрятав лицо на плече мужа. Роб обнял ее и гладил по спине.

— Я бы, не задумываясь, отдал жизнь, чтобы вернуть вас домой и прекратить это бессмысленное кровопролитие. Но, увы, это не в моей власти, — сказал он.

Ива оцепенела. Ей хотелось кричать от бессилия. Хотелось надавать пощечин Ксандору. Столько усилий, столько надежд — и все напрасно. Казалось, что прошлая жизнь рассыпается пеплом и утекает сквозь пальцы — не удержать.

— Пожалуйста, уходите…

Роб кивнул.

— Мы совсем рядом, если…

— Уходите! Оставьте меня одну!

Ива схватила подушку, прижала ее к лицу и завыла. В комнате было тихо: просьбу Ивы исполнили, оставив ее наедине с собой. Прокричавшись, она без сил упала на диван, свернулась комочком. 

«Она потеряла голос, а после начались судороги…» — вспоминала она слова Роба.

Ее магия, ее талант… Неужели она всего этого должна лишиться? Поиски Роба привели их прямиком в ловушку. Она и сама сгинет в этом мире, и сестер подведет. А ведь почти получилось! Почти…

Кто-то укрыл ее покрывалом. Ива разлепила глаза, с трудом сфокусировала взгляд.

— Ненавижу тебя, Ксан.

— И правильно, — согласился он устало. — В этом я с тобой солидарен. Я тоже себя ненавижу.

— Не смей меня трогать, — прошептала она. — Только попробуй…

— И смотреть, как ты медленно умираешь? Нет.

— Нет?

Ива приподнялась и села. Никогда прежде она не чувствовала себя такой слабой и больной, но собрала остатки сил, готовая дать отпор.

— Ты меня не тронешь, Ксан, — прошептала она. — Не нужно. Так нельзя.

Она моргнула, пытаясь скрыть слезы, но не получилось. Капли прочертили мокрые дорожки на ее пламенеющих щеках. Ксандор сжал зубы, будто ему сделалось больно, вытер влагу с ее лица тыльной стороной ладони. Потом, ни слова не говоря, поднялся.

Принес одеяло и расстелил его прямо на полу поверх ковра. Ушел и вернулся с несколькими поленьями, положил их в остывший камин и поджег одним касанием ладони. Пламя занялось, весело потрескивая. Царила летняя ночь, но Ива тряслась от холода, так что она не возражала против огня.

— Тебе будет тепло, — тихо сказал Ксандор.

Ива наблюдала за этими приготовлениями и не двигалась с места. Происходящее казалось сном.

Ксандор кинул на пол пару подушек. Подхватил Иву на руки и опустил на эту импровизированную постель. На Иве сейчас была надета тонкая сорочка, не скрывающая изгибов тела. Она вцепилась в ткань, как утопающий хватается за соломинку. Но Ксандор не торопился ее раздевать. Провел ладонями по обнаженным плечам — Ива вздрогнула, но он только гладил, не покушаясь на что-то большее, и она постепенно перестала дергаться от каждого прикосновения. Ей было хорошо — лежать, отдаваясь ласке.

— Ну вот, разве страшно тебе? Я не сделаю плохого.

Он спустил с плеча Ивы тонкую бретельку, поцеловал ключицу, скользнул кончиком языка по шее и наконец нашел ее губы. Поцелуй Ксандора оказался солоноватым: губы его были разбиты в кровь. Но ни он, ни Ива не могли прервать этого болезненного поцелуя.

А его руки не прекращали нежить ее, касаясь рук и ног, но пока не претендуя на большее. Шелковая сорочка едва ощутимо скользнула по коже и белоснежным холмиком осела у камина.

Ива чувствовала, как Ксандор, не прекращая поцелуя, освобождается от рубашки, но ни словом, ни взглядом не остановила его. Он подмял ее под себя, прижимал крепко-крепко. Впервые их обнаженные тела касались друг друга. Ива вскрикнула, ожидая, что вот-вот случится то, чего она так боится и чего так желает. Но Ксандор пока только обнимал. Он погладил ее по волосам.

— Не бойся, не бойся…

Его губы прижались к белому, мягкому, и, чуть помедлив, рот Ксандора накрыл розовое навершие, покусывая, дразня языком. Пальцы касались тела Ивы, и ей казалось, что она кифара, а Ксандор перебирает струны, наигрывая нежную, но страстную мелодию.

Она лежала, закрыв глаза, теплые волны исходили из камина и омывали ее обнаженное тело. Никто прежде не видел ее нагой, никто прежде не касался ее там, где сейчас руки Ксандора ласкали ее, пока не дотронувшись до самого тайного и стыдного. Ей было и сладко, и мучительно. Горечь и любовь в равной степени наполнили сердце.

«Не лучше ли умереть? — мысль пронзила ее острым жалом, снова заставив дрожать. — Это честнее…»

— Не бойся, не надо бояться, — Ксандор почувствовал, как напряглось ее тело. — Любовь моя, обещаю, что мы не сдадимся. Мы попытаемся вернуться. Но сейчас доверься мне.

Две слезинки скатились из-под прикрытых век. Ксандор снова привлек ее к себе, Ива почувствовала, как неровно колотится его сердце.

— Моя чудесная девочка…

А пальцы снова наигрывали мелодию, и все внутри Ивы откликалось на ее зов. Но вот Ксандор бережно коснулся самой чувствительной струны, Ива ахнула, накрыв своей ладонью его руку. Аккорд замер в высшей точке своего звучания, и сразу внизу живота сделалось так пусто. Ксандор терпеливо ждал, пока Ива, набравшись смелости, позволит ему продолжить мелодию.

Она вздохнула, рука безвольно упала. Ива уже и не понимала, что полностью открыта перед ним, лишь бы только он не прерывался, лишь бы продолжал играть.

— Сладко, моя хорошая?

Ива застонала, то ли соглашаясь, то ли сопротивляясь из последних сил. В следующую секунду стройный мотив был нарушен диссонансом слишком ярких и сильных нот. От них сделалось горячо и больно. Она изогнулась, заплакала от переполняющих ее чувств.

— Уже все, все… Не бойся… Тихо, тихо…

Ксандор целовал ее лицо, собирая слезы израненными губами. Наверное, ему тоже больно от этой соленой влаги.

— Они не были любовниками, — сказал он, немного удивленно. — О, моя родная девочка…  

Остановился, давая ей время прийти в себя, а потом продолжил наигрывать мелодию, перейдя от анданте к адажио — медленнее и бережнее. Но постепенно темп ее менялся, Ива и сама уже нетерпеливо требовала аллегро, дыхание ее сбивалось, будто она пробежала без остановки несколько километров, а в какой-то момент она и вовсе перестала дышать, замерев на вдохе. Она боялась упустить кульминацию музыкальной пьесы, которую они с Ксандором исполняли своими телами. И вот точно смычок прошелся по натянутым струнам: Иву сотрясала дрожь. Набрав воздуха в горящие огнем легкие, она закричала.

Прозвучало напоследок еще несколько легких нот. Ива очнулась вся в поту. Холод растворился и оставил ее навсегда, унося с собой болезнь.

Ксандор вытер ее разгоряченное тело, укутал в покрывало, лег рядом и привлек к себе.

— Все хорошо. Я люблю тебя. А теперь отдыхай.

Он покрыл ее лицо нежными поцелуями, а потом гладил ее ладошку, пока Ива не погрузилась в целительный сон.