Глава 15. 1

Отключилась Лисица моя, как и обещала, — в один момент. Вот только еще ерзала у меня под боком, устраиваясь поудобнее, и уже сопит в две дырки равномерно. Я и сам бы задрыхнуть не отказался, но совсем уж расслабляться нам нельзя. Ясное дело, что, исходя из логики, оставшийся в одиночестве бандюган может хоть сто лет по лесу шариться в поисках нас, учитывая, что понятия не имел, какое направление мы выбрали и могли затихариться за каждым кустом от него. И даже если он вызовет подмогу, то будет она же не в количестве целого полка, что прочешет все густым гребнем, да и время на все нужно. А мы, конечно, с мелкой не рысаки, привычные к беготне по пересеченной местности, вот ни разу, но протопали все равно прилично и не плутали. Я не просто так постоянно реки держался как ориентира. Я же тоже не какой-нибудь Чингачгук, для которого лес — открытая и понятная книга, и он его знает лучше, чем содержимое своих карманов. Но при всех факторах, работающих на нас, был один охеренно весомый против. И он звался закон подлости. Так что спать я себе запретил пока, поэтому занялся тем единственным, что способно было отвлечь меня от желания уснуть на фоне умиротворяющей гребаной лесной благодати. То есть принялся пялиться на свою спутницу. Внимательно разглядывал ее, начиная с носков тяжелых ботинок-говнодавов, которые она с такой свирепой яростью впечатывала еще совсем недавно в бошку одного из наших похитителей, и до спутанных, с кучей листьев и веточек прядей медно-красного цвета. Оглаживал взглядом ее исцарапанную повсюду кожу, места уже наливающихся синяков, изгибы тела под такой же изгвазданной, как и у самого, одеждой и с каким-то обреченным изумлением констатировал, что хочу ее. Опять. Вот даже такую замордованную и замызганную, как сейчас. Даже невзирая на опасность, нависшую над нашими головами дамокловым мечом, даже с болью во всем теле и черепушке, даже с бесящимся от голода брюхом. Смотрю на нее и хочу. Да так, что приходится пальцами загребать ковер из хвои, на которой сидим, чтобы остановить свои грабарки от импульса вместо этого загрести ее буйные пряди и откинуть ей голову, добираясь до треснувших от побоев и сухости бледных губ. Сидел, пялился на веснушки, что невесть откуда расплодились нахальной россыпью на ее носу и щеках после нашего путешествия, поправлял стояк в штанах и мысленно пристраивал ее на члене и так и эдак. Не, поначалу-то отвешивал себе мысленные подзатыльники, взывая к совести и адекватности, но потом забил. Потому как ее слова о том, что я у нее стану первым, так и засели в мозгу гвоздем, что все рос в размерах, превращаясь, походу, потихоньку в одинокую последнюю извилину. Прямую, которая, сука, кратчайший путь к желаемому, как известно. Хотя вру. Рядышком с первым гвоздем еще и второй такой же начал образовываться. Типа поправочка, что звучала — “первым и единственным”.

— Вот так оно, да, Лисица? — пробормотал себе под нос, облапав зенками ее грудь и снова неизбежно вернувшись в своих визуальных облизываниях к развилке ее бедер.

Хер знает почему, но сейчас я подумал о Камневе. О том, как он вцепился в Рокс с ходу. Первый раз сшиблись они, подгреб под себя — и все, сцепило их намертво. В моем кругу такое не принято, дикость и примитив галимый, ничего, кроме насмешек, вызвать не способный. У нас же в почете свободные нравы, отрицание любых ограничений в виде брачных или иных прочих уз и презрение ко всем этим зверским ухваткам с заявлением прав собственности на партнера. Да еще сразу. Права на реальную собственность и состоятельность, отнюдь не как человека и мужчины, куда как важнее чувств и души внезапных порывов. Но вот ведь какая штука причудливая со мной происходит. Сижу в лесной глухомани после того, как чуть не сдох недавно, смотрю на это спящее рыжее недоразумение и осознаю так ясно-ясно, вообще без тени сомнения, что я не только хочу ее трахнуть и сделаю это, пусть потом хоть потоп. Я не представляю себе, что после ее отпущу. Не складывается такой сценарий в моем разуме. Всегда складывался, существовал как единая модель ближайшего будущего по умолчанию, а тут нет. А я с ней еще и не спал ведь. В этом вся загвоздка? Или в чем другом? Как так внезапно тебе становится не срать на человека, которого ты, по сути, знать не знаешь? Вот на всех… ну, почти и всегда срать, а на вот эту почти малолетку с, чую, кучей ой каких нехороших секретов — нет. Почему она первым делом решила, что это нас за ее некие грехи прихватили? И не ныла же, в панику не впала. Она, зараза эта моя мелкая, стала для меня лазейку искать, как соскочить от ее якобы неприятностей. Хочу знать и узнаю. Зачем мне это? Надо. И все тут. В чем дело?

— Не похер ли в чем, — буркнул себе под нос и осторожненько выскользнул из-под Лиски, укладывая ее на лесную подстилку.

Пока развлекал себя ментальной дрочкой на нее, день стал вечером и пчелы летать практически перестали. Можно теперь и попробовать к вагончику сунуться с целью взломать дверь и устроиться на ночлег более удобно, да и какой-нибудь жратвой разжиться.

При ближайшем рассмотрении прицеп показался мне даже более добротным, чем раньше. Метров шесть длиной и жилая средняя часть где-то в два шириной. Наверху кстати бочка по прикидке на полтонны. Неужто нам тут и нечто вроде душа обломится за все наши злоключения? Только бы суметь дверь вскрыть как-нибудь. Я поднялся на три высоких ступени, взялся за ручку и чуть на жопу не брякнулся, когда от моего рывка, в который я силы так хорошенько вложил дверь взяла и легко распахнулась.

— Охереть! — я даже присвистнул, оглядев чистую комнату, стены и потолок которой были обшиты деревом. — Да мы живем прямо! Еще и по-царски!

С одной стороны неширокая, но аккуратно, чуть не по струнке заправленная клетчатым одеялом лежанка, дальше стол у окна с парой стульев, полки с кучей всяких консервов и прочих припасов, посуда. И даже хрень такая, как бишь ее… керогаз или примус, пахнущая керосином, имелась, и лампы две тоже керосиновые. Вдоль противоположной стены рядки алюминиевых фляг и развешаны всякие непонятные штуки, наверняка для работы с пчелами. Но самый цимес — в дальнем конце комнаты было действительно пространство, отделенное от всего клеенчатой душевой шторкой. Отдернув ее я увидел кусок пола в кафеле с невысоким бортиком и сливом посредине, на деревянном табурете мыло с мочалкой. Крутанул вентиль у потолка, и полилась водичка. Чуть теплая, нагретая исключительно солнцем за день, но не ледяная же речка!

Я буквально бегом рванул обратно за Лиской, и, нырнув под низкий полог из еловых веток, завис-таки на пару секунд, уставившись на нее. Коленки голые сбитые к животу подтянула, ладони под щеку подсунула, свернулась чуть не клубком, жопку круглую, такую, что аж челюсти вцепиться сводит, оттопырила и спит. Спустить бы эту сраную джинсу, открыть себе вид на плотно сжатые в таком положении губы естества, нырнуть между ними языком, чтобы проснулась, охреневшая и сразу промокшая… Не удержавшись, наклонился и провел ртом по ее бедру прямо до бахромы на джинсовых коротких шортах и пальцами скользнул, едва касаясь, по тому самому, горячему местечку, что искушало меня уже адски. И тут же чуть не взвыл, когда она неожиданно вцепилась в них, с силой выворачивая в обратную сторону, на излом.

— Убью у*бка! — зашипела она свирепо, ну натуральная фурия берсеркнутая.

Вскинул голову, наши взгляды столкнулись, и меня даже передернуло. Глаза у Лисицы были просто бешеные, хотя еще и подернуты сонной пеленой, и она судорожно шарила рядом с собой второй рукой.