Глава тринадцатая

Уважаемая нервная система! Крепись, пожалуйста!

(С) ВК

Карина

«Я люблю тебя, жизнь!» – фальшивила я что было силы.

А вот так. Настроение у меня такое. Странное. Непонятное. Ликующе-ждущее. Ликующее – понятно, почему. Ночь – да такая, что только счастливо мурчать да сыто потягиваться рыжей кошкой. А ждущее – да потому что не может быть все так идеально. Следовательно, будет подвохо-облом, да такой, что… К черту!

Что будет, то будет. Но эту ночь я никому не отдам. Поэтому…

«Я люблю тебя жизнь, я люблю тебя снова и снова!»

Надеюсь, и ты меня тоже.

С пением, понятное дело, у меня всегда не ладилось. Перво-наперво в школе, когда учительница по музыке пыталась выставить мне тройку в аттестат за эту самую музыку. «Потому что девочка потрясающе, вопиюще, изумительно бездарна, – с пафосом заламывала она пухлые ручки, – и у меня просто рука не поднимается…»

Но вот что странно – как только отца принакрыло, и он отправился к директору, поинтересоваться – а как же так? У девочки все остальные пятерки… То сразу и по музыке нарисовалась она же.

Видимо, поэтому мне и прилетели разборки именно с певцом. Закон кармы сработал.

Я выглянула в окно: моя белоснежная девочка стояла под окнами. Все, как и обещал Серый. Только его самого не было. Это ж во сколько он поднялся, чтобы уже разобраться со штрафстоянкой и уехать снова. На загадочную работу, относительно которой он явно лукавит.

И вообще – кто такая Олеся?

Я рассмеялась сама себе – и снова упала на смятую постель, которая пахла нами. Нашим сексом, нашими телами, нашими надеждами.

Потянулась.

Хо-ро-шо!

– Мама! – раздалось с улицы требовательно, басовито и недовольно. – Ма-ма!

Я подпрыгнула – и заметалась.

Как-то голой и босой отпрыска встречать не хотелось.

Что мы имеем? Юбка – целая, блузка… хорошая была, просто замечательная. На белье лучше не смотреть, мир ему. Пиджак…

При всем богатстве выбора – натянуть юбку и футболку Серого – почти одной длины, как они смотрятся вместе – об этом лучше не думать. Скатиться по лестнице на первый этаж.

Сделать максимальный покерфейс. Открыть дверь в жару и выпалить:

– Здравствуй, деть.

Два метра красоты скептически посмотрели на меня. И явно собрались сказать что-то ехидное. Но тут я вспомнила, что мама – это я, следовательно:

– Без комментариев, – приложила я ладонь к Денискиным губам. Для этого пришлось практически подпрыгнуть.

– Ладно, – внезапно покладисто согласился сын. – В конце концов, ты  тоже изображаешь, что видок моих девиц тебя не касается. И только подкладываешь мне презервативы. И шоколадки.

– Я тебя тоже люблю, маленький.

Мы рассмеялись. Обнялись. И пошли в дом к маме.

И мимо нее проскользнуть не удалось. Тут, правда, меня встретили такой улыбкой, словно Серый уже попросил моей руки и поклялся отдать половину всего, чем владеет.

Люблю я свою семью. Но вот идея о тайге, лесе и медведях в качестве соседей. М-м-м-м! Прелесть же, а не идея.

Когда я спустилась на кухню в виде, который можно охарактеризовать как приличный (а футболку я Серому все равно не отдам, останется трофеем), мое семейство завтракало. Или обедало, что-то со временем я совершенно запуталась

– Деть, ты какими судьбами? Ты же на сборах вроде? – спросила у отпрыска, с которым в этом году пересекалась нечасто.

– Мама! – Он под укоризненными взглядами бабушки и дедушки отложил ложку и отставил тарелку с борщом. – У меня для тебя совершенно роскошные новости!

И просиял.

Борщ. Ага – обед, значит. И «роскошные» – любопытно, какие. Потрепала кучерявую башку, посмотрела на заросшую физиономию – не понимаю я моды с бородой и усами. Солидности парни себе добирают, превращаясь в дяденек раньше времени. Шестнадцать же только, а никак не скажешь. Особенно с баскетбольным-то ростом.

Куда торопятся? Хотя. Появился у меня этот красавец, когда мне было восемнадцать. Спасибо родителям, что поддержали и помогли. Так что от осинки апельсинки не родятся.

Мы все ждали новостей, деть тянул поистине мхатовскую паузу.

– Да говори уже! – не утерпел папа. Мама кивнула.

Дениска не выдержал, вскочил. Важность слетела с него как шелуха. Он подхватил меня, вытащил из-за стола, закружил.

– Пусти, лось! – заверещала я.

Меня покровительственно чмокнули в макушку.

– Я со вчерашнего дня – член молодежной сборной по волейболу. Основной состав. Самый молодой игрок. Надежда и так далее.

Вот тут наши гости явно посчитали, что заселились жить на стадион. Причем футбольный. Потому что… как мы кричали! Только тот, кто прошел этот путь – от ДЮШОРа до … члена сборной, понимает… как.

Труд, травмы, упрямство. Деньги, поддержка, вера. Одна обувь, которая стоит как… космолет. А когда нога растет все время…

– Дениска, – мы с мамой обнялись – и дружно вытирали слезы.

Папа торжественно пожал руку внуку – и делал вид, что крепкий и несгибаемый, а у самого глаза подозрительно блестели.

– Так что, мама, не расстраивайся со своей дурацкой работой. Я помогу. И… бабуль, дедуль. Крышу мы перекроем в этом году обязательно. Меня клуб покупает, там нормально по деньгам получается.

Ты ж мое счастье. Уже взрослое совсем.

К вечеру мы выбрались с Дениской на море. Он прилетел на неделю. Отпустил тренер с базы. Как хорошо…

Море было бурным. Сильно не поплаваешь. Но мы знали секретное место возле пирса, поодаль. Там был затишок – и можно было прекрасно попрыгать по волнам. Тем более, в специальных купальных тапках, которые в спортивных магазинах назывались экзотично: для плавания на рифах. Ну, с рифами у нас, под Сочи, было не сильно, да и кораллов не наблюдалось, но по нашей беспощадной гальке – самое оно.

– Мама, – вынырнул Денис. – Слушай, а что у тебя с…

И он мотнул башкой в сторону дома, откуда я выплывала красивая в чужой футболке.

– Дениска, – вздохнула я.

О-ох, как же ж непросто обсуждать такие вещи с ребенком. Пусть даже двухметровым, бородатым, понимающим, что такое секс. Все равно – щеки красные. И еще хуже себя чувствуешь, чем тогда, когда я заявилась из Москвы со счастливым известием о том, что я беременна, а парень – мой одногодок гордо заявил, что все происходящее его не касается, а я просто провинциальная дура. И если я понадеялась на прописку, то зря.

– Мама? – иронично сверкнул он на меня моими же глазами.

– Блин.

– Мама, – засмеялся этот… ЛОСЬ. – Ты покраснела. Как девчонка.

– Слушай, Денис Платонович!

– Ладно-ладно!

Он поднял руки вверх, красиво, явно рисуясь, поднырнул под набежавшую волну. Блин. Вот что ему сказать? «Не переживай, сынок, это просто секс. И все, что было в Сочи – остается в Сочи?» Или… «Мне так хорошо не было никогда, и я ума не приложу, что с этим всем делать?» Или… вечером приедет Сергей, я вас с ним познакомлю, но я так ему и не сказала о твоем существовании, поэтому всем нам будет сюрприз?

Черт его разберет, как разговаривать со взрослым сыном о таких вещах. Не знаю я.

Вздохнула – и стала выбираться на сушу. И… оказалась в объятиях Серого. Он, неизвестно откуда взявшийся на берегу, закутывал меня в полотенце и прижимал к себе как величайшее сокровище.

Я хотела было ему сказать, что…

Блин, ну вот нельзя так – лишать меня с налету воздуха, мозгов и просто здравого смысла.

А потом говорить ему о чем-то было уже поздно, потому что отличился Денис. С чего-то сын решил, что заорать на весь пляж: «Нет, я не понял, мужик, ты вообще кто?!» – это хорошая идея.

Ну вот что за театр, а… Просто занавес!

Сергей

Это был шок.

Примерно как если бы Карина в тире развернулась и вместо Левиного портрета выстрелила в него – и он рассыпался. Вместе с миром. Под отчаянный звон… чего? Мечты?

Придурок. На пятом десятке корчить из себя трепетного Ромео! Придурок, однозначно.

Сергей почти отступил, почти отпустил Карину, почти поддался шоку, обиде и чертовой куче каких-то нелепых эмоций. Но его остановила одна-единственная мысль: он – взрослый мужик, пятый десяток, и не будет вести себя как герой глупой мелодрамы, из тех что не умеют разговаривать словами через рот.

Он – умеет. И будет. А пока...

Медленно выдохнув всю дурную злость (обиду и чертову кучу нелепости), он выпустил Карину из объятий, но сам остался на месте. Показывая ей, что он здесь. По-прежнему с ней. И даже если это глупая мелодрама – все равно они могут все это обсудить, проговорить и что там еще делают взрослые умные люди. Сергей раньше не пробовал, случая подходящего не было, но твердо намеревался сделать это сейчас. С Кариной.

С той, с кем он готов разделить всю свою любовь к берлогам, тайге и… просто любовь.

А она решительно развернулась к Сергею спиной и возмущенно заорала:

– Денис Платонович! Изволь вести себя прилично!

Сергей выдохнул. Вдохнул. И наконец-то внимательно посмотрел, на кого ругается мокрая рыжая бестия.

Денис Платонович, значит. Два с лишним метра (как-то даже странно встретить кого-то выше себя), коротко стриженый, с модной короткой бородкой… зеленоглазый… смущенный, недовольный и…

– М-а-а-ам! – извиняющимся басом протянул… э… сын?! Точно, сын, видно же, что несмотря на бороду и широкие плечи дитя-дитем. – Ну, а что он… И вообще. Ма-ма!

Карина сжала кулаки, вся напряглась, и Сергею показалось, что сейчас она просто сбежит. От него, от этого Гулливерчика, который, оказывается, ее сын… сколько ему лет-то, детинушке? А ей? А какая к черту разница?..

Просто у нее есть сын. Такое, знаете ли, иногда случается. Надо просто выдохнуть и успокоиться. И не позволять тестостерону с адреналином толкать себя на мелодраматическую дурь. Они тут не в сериале снимаются.

Мысли о сериале и Бонни Джеральде, который мог бы его снимать, и том треше и угаре, который бы из всего этого получился, помогли Сергею окончательно успокоить дыхание и даже увидеть в ситуации куда больше водевиля, чем трагедии.

Чего нельзя было сказать о двухметровом бородатом ребеночке. Лет так… навскидку – восемнадцати или девятнадцати. Ребеночек рассматривал Сергея примерно как молодой бычок тореадорский плащ. Красный-прекрасный. Вот прям ща начнет рыть землю копытом.

– Ма! – смущение снова превращалось в злость, похоже, Карина чуть передержала паузу.

Хотя…

– Я уже шестнадцать лет ма, – отрезала она хмуро и обернулась к Сергею. – Познакомься, это мой сын Денис.

Зеленые глаза (и алые скулы) полыхали… ага. Вполне себе мелодраматическим букетом эмоций, начиная со злости и заканчивая стыдом. Не то чтобы Сергей не ощутил некоторое облегчение собственного груза совести. В конце концов, он немножко умолчал (соврал, вообще-то, но не суть), она немножко умолчала. Они квиты. И все нормально.

Сергей кивнул и чуть заметно улыбнулся, этой улыбкой говоря: все нормально, я с тобой.

– А это Сергей, – обернувшись к сыну, сделала она программное заявление.

Вот правда. Сергей даже загордился ее выразительностью. Столько сказать одним именем! И что она не собирается его стеснятся, и отказываться не собирается, и вообще она тут мама, и ей решать – будет какой-то мужчина в ее жизни или не будет, и что вот этого конкретный Сергей – будет, еще как будет, а кто не согласен – сам себе злобный Буратино.

Он не выдержал, протянул руку и кончиками пальцев, осторожно и нежно провел по алой щеке. А Карина едва заметно подалась его руке навстречу.

Двухметровое дитя злобно засопело.

Сергей это проигнорировал. Детям свойственно сопеть, на то они и дети. А он – нет. Давно уже не ребенок. Поэтому он спокойно протянул руку:

– Сергей.

– Денис, – через долгую паузу и многообещающий взгляд Карины протянул руку ребенок.

– Ну вот и познакомились, – облегченно выдохнула Карина.

Сергей – тоже. Самый острый момент пройден, дальше будет проще.

Правда, Денис, который Платонович – что за Платон такой, надо будет аккуратно разведать – так не считал.

– Мама, – потребовал он. – Мне надо с тобой серьезно поговорить.

– Даже так? – нахмурилась Карина. – Сереж, извини.

«Извини моего мелкого придурка, я сама с ним разберусь», – вот как это звучало.

– Я пойду плавать, – кивнул Сергей, мимоходом скользнул губами по щеке Карины и зашел в воду с твердым намерением слегка охладиться, а потом популярно объяснить двухметровому капризному младенцу всю диспозицию.

И ровно за мгновение до того, как нырнуть, услышал за его спиной обиженный детский бас:

– Мам, ну… а как же папа?!

Сергей едва не захлебнулся горькой водой. Выручило тренированное, привычное ко всякой эмоциональной чертовщине тело. Оно само вынырнуло, само выплюнуло воду, само вдохнуло…

В ушах гудело, булькало и грохотало. Перед глазами туманилось. Весь мир как-то отдалился, стал немного нереальным…

Как в чертовой дешевой мелодраме с адюльтером.

Влип. Вляпался, можно сказать.

Влюбился, как мальчишка, в замужнюю женщину, умудрился планов настроить – на тайгу, на сопки и свою берлогу, на «вместе в горе и радости».

Приду-урок! Она же ясно сказала: что было в Сочи, остается в Сочи. Куда яснее-то.

Вот пусть и остается. В Сочи. А он пойдет и скажет Льву больше человеческое спасибо за чертов чес. И предложит еще пару клипов снять. А если останется свободный день, то возьмет ружье и пойдет стрелять последнего медведя в горах Кавказа. Назовет его Платоном и пристрелит. Зверски. За то что ему, Платону, повезло жениться на рыжей бестии – а Сергею не повезло. Опоздал.

Когда он, уплыв подальше от пирса – чхать он хотел на волны, и не в таком море плавал! – вышел на берег, мимолетно подумал: муж не стенка, можно и подвинуть.

И тут же показал себе кулак. Кулачище.

Вот только он еще женщин из семьи не уводил! Ладно бы просто муж, но у них же сын. И вообще. Измены это как-то… Ну не сможет он ей доверять. Просто не сможет. Слишком хорошо знает, как это бывает. На Артура вон насмотрелся по самое не могу, и не надо ему такого вот. Ради такого вот и дергаться не стоит.

Наверное.

Шагая босиком по узенькой улочке, он убеждал себя: не стоит. Вот просто не надо. Как бы ни было хорошо с ней. Как бы не трепыхалось в груди. Сколько бы примеров отличных вторых браков не всплывало.

Дешевая мелодрама с адюльтером – это не его. Вот просто не его.

С этой мыслью он дошел до их… уже не их, уже – только ее, домика. С ней же вымылся под холодным душем. Соль, пот, лишние воспоминания.

Ее запах…

С запахом было сложнее – душ его не взял. Тут все пахло ей. Ими двоими. Их безумной и прекрасной ночью.

Чхать.

Он покидал в сумку свои вещи. Оделся. Написал хозяйке записку: я съехал, аванс возвращать не надо. Вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. И…

Попал в эпицентр очередной, мать ее, мелодрамы. В ролях были Карина (злая, как черт, растрепанная и злая, как тысяча чертей); бородатый ребенок по имени Денис (обиженно наступающий на мать) и некто в белом костюме, гладкий и самоуверенный настолько, что за километр видать – политик. Судя по высокому росту и темно-шатенистой курчавой масти, это и был Платон. Счастливый отец семейства, совершенно не выглядящий счастливым.

Вообще Сергей принципиально не слушал, что они там друг другу втирают. То есть Платон втирает, ребенок поддакивает и сопит, а Карина – шипит, как разъяренная кошка.

Отвратительно. И Сергея это не касается. Вообще никак. Совсем!

На самом деле он невольно замедлил шаг в подспудном ожидании… ну, он давно потерял невинность в плане мелодрам, и сейчас мог навскидку дать десяток самых вероятных сюжетных поворотов. Одним из них было физическое насилие. Вот такие, лощеные и сладкоречивые, особенно часто бывают суками, бьющими слабых. Когда никто не видит, разумеется.

Сергей видел. Но для господина Платона явно был «никем». И вполне мог дать повод… Стрелять Серый очень любил. Но и подраться так, без отягчающих – тоже мог. Очень даже мог. Хотел даже. Душа требовала выместить…

Однако господин политик, чтоб ему повылазило, руки не распустил. По крайней мере, пока Сергей не прошел свои двадцать шагов до калитки. На двадцатом ему в спину раздалось:

– Вот этот! Трус! И вообще! – несчастным мальчишеским басом.

Очень хотелось развернуться и объяснить, что если около твоей жены на курорте появляется «вот этот» – что-то с тобой не в порядке, мужик. Возможно, ты сам козел.

Остановило опять же знание классических сюжетных ходов: именно на этот месте очень вероятно сплочение семьи против новообретенного врага, который и оказывается в итоге козлом и самым большим идиотом. А оно надо?

Оно не надо. Не лезь ты, Серый, в чужую семью. Не просят – не лезь. Вот если бы Карина его позвала…

Он даже обернулся, уже взявшись за ручку калитки. К Карине. Ну, позови? Я все еще здесь, и если я тебе нужен…

Господин политик сказал что-то крайне презрительное, шагнул к Карине – и… она глянула на Сергея, встретилась с ним глазами. Закаменела лицом.

Отвернулась, начала что-то говорить своему белопиджачному индюку.

Черт.

Сергей тоже отвернулся. Вышел за калитку. Нажал на брелок сигнализации, открыл багажник, бросил в него рюкзак. Забрался на водительское место крузака. Повернул ключ зажигания. И – вздрогнул.

Вторая дверь крузака открылась, едва не отлетев, и на пассажирское место влетела рыжая бестия. Злобная, как миллион чертей. Растрепанная. Красная.

– Увези меня. Куда-нибудь.

Расплываясь в крайне идиотской улыбке, но не оборачиваясь, – ни на Карину, ни на вылетевшего из калитки бородатого ребенка, – Сергей дал газу.