Глава четырнадцатая

– Чего кот орет?

– Спрашивает, какого… фига.

– Какого фига – что?

– В целом

(С) ВК. Обожаю его мудрость

Карина

Я закрыла глаза ладонями. И для верности уткнулась лбом в колени.  Во мне все кипело. Было тяжело дышать – бешенство, оно такое. Хорошо, что я уехала – ночь в полиции за причинение особо тяжких не проведу. Или всю оставшуюся жизнь – если прибью свою первую любовь, а ныне – начинающего политика Платона Вениаминовича Зуброва.

Каков, а… Выходит такой на середину двора. Весь в белом. Цепляет пафосное выражение лица – и давай затирать про семейные ценности. Про то, что у нас ребенок и ради него я должна… Любопытно, долго репетировал? И сам речугу писал или спичрайтер поработал?

Черт, как горит внутри все! А сердце колотится – аж больно.

И ведь не так давно я бы на эту пафосную речугу купилась. Обрадовалась бы, бросилась ему на шею и…

Ребенок, затирал он мне только что – это величайший дар. Благословение. Драгоценность и смысл бытия. Его собственного и особенно моего, «ты же мать, Кариночка, ты должна понимать».

Ага.

То-то все семнадцать лет я была матерью, а его даже на горизонте не было. Последним и единственный, что сказал мне Платоша, ныне господин Зубров, было «сходи на аборт». Вроде как «в булочную сходи». А когда я не пошла – прилетела, кудахча, его мамаша. И подпрыгивала, и обличала, и требовала. Много чего требовала.

Собственно, я и не протестовала. Все, что от меня требовали – сделала, кроме самого аборта. Не просить денег и прописки, не тревожить Платошеньку, не говорить никому о фамилии папаши «потому что не его это ребенок, ты сама, шлюха, не знаешь, от кого принесла, Платошеньке чужого не надо». Короче, мне и тогда от него ничего было не нужно, а теперь – тем более. Даже выцарапать бесстыжие глазюки. Пусть живет, а то ж посадят, как за человека.

А вот остаться и поговорить с Денисом стоило. Черт. Как вспомню, так закипает. До слез.

Как он мог, вот так? Подставить. Объединиться с предателем – против меня? Даже не предупредить, что разговаривал с ним, виделся, что планов уже настроил на прекрасную совместную жизнь с папочкой!

Черт!

Я вытерла слезы – странно, стоило заплакать, и полегчало. Все еще не открывая глаз, я почувствовала, как теплые пальцы гладят мою щеку.

– Карин… – рокочущим смущенным басом.

И меня прорвало:

–   Ду-ура   я!   Дура!   Вот  почему  нельзя  было   сразу   все   рассказать  Дениске?  Почему   нельзя   было  объяснить,  насколько  мы   не   нужны   этому   человеку?   Но   нет!   Я же не могла травмировать детскую психику! Создавала положительный, мать его, образ отца. Из ничего, но старательно. Папа тебя любит, сынок. Пусть мы не смогли быть вместе, такие вот обстоятельства, но все равно любит… Наши отношения – одно, твои с папой – совсем другое… Просто папа очень занят, не может приехать…  – Я снова утерла злые слезы. – Дура, какая дура! А эти подарки двойные на день рождения! Покупала тайком, чтобы «от папы», а этот – никогда, ни разу…

Слезы лились так, что уже и вытирать было бесполезно. Не из-за Платона, по нему я давно отплакала. А Дениска… глупый, доверчивый мальчишка… Мы же с ним всегда были вдвоем. Вместе. За одно. А тут… Поманили ребенка мечтой, самой-самой, сладко-заветной мечтой о папе… и… И все.

– Карина, – совсем печально вздохнул Серый и остановил машину. Щелкнул ремнем безопасности – своим, затем моим. Привлек меня к себе, прижал. Неловко, чертовски неудобно, но… так хорошо. Безопасно.

Почему-то ему я поверила: не предаст, не оставит. Хотя бы прямо сейчас. Не как любовник, а, наверное, как друг. Бывает же такое – чтобы и любовник, и друг сразу… А не как Платошенька, чтоб ему провалиться.

– Все будет хорошо, – тихо пророкотал Серый мне в макушку. – Карин, ну… ну что ты…

Я плакала, не могла остановиться. Вот обидно. За ту семнадцатилетнюю дуреху без головы, но с великой любовью. За сына, который искренне любил своего блудного (блудливого) папашу. Лучше бы про полярника наврала, честное слово! Или про разведчика-нелегала. Обидно было за тот мир и понимание с Дениской, которые у нас всегда были. До того как этот приплыл на представительской бэхе, как лебедь в утиный пруд. И все. И Дениске крышу снесло. Что этот гад там сыну наплел, а? На кого свалил всю вину, чтобы остаться беленьким и правильным? Поборник, мать его, семейных ценностей! А Дениска взял да и поверил, после этих шестнадцати лет вместе – поверил суке депутатской, а не мне.

Я всхлипнула.

– Карин, он парень нормальный, ну, маленький еще просто… – словно угадав мои мысли, проговорил Сережа.

Всхлипнув еще раз, я нервно хихикнула.

Серый тоже.

Маленький Дениска, ага. Но удаленький. И напористый, и язык что помело – весь в папашу.

– Так это твой муж? – спросил Серый этак спокойно-незаинтересованно.

– Нет, – я с отвращением помотала головой: от картины «Платоша – мой муж» едва не стошнило. – Я не была замужем. Никогда.

– Фух, – послышалось в ответ. И пальцы чуть крепче сжали мои плечи. – Слава Богу. Хорошо-то как. А я-то…

– Что значит – слава Богу? – на всякий случай обиделась я за свою дурацкую историю дурацкой любви. Даже слезы как-то иссякли.

– Ну… – задумчиво протянул Серый. – Это я сочувствую. Просто уводить женщину из семьи – как-то не мое. Наверное.

Вот он правильно добавил «наверное», пока я не успела его укусить. То есть оставить меня в такой семье – его, да?! И свалить – его! Но хоть усомнился, и то… Зубров не сомневался никогда. Или он прав, или ты не права, третьего не дано.

– Нормальное у тебя такое сочувствие, – буркнула я и добавила мстительно: – Ты, между прочим, свалил.

Он не стал оправдываться или что-то обтекаемое врать. Просто продолжал гладить меня по голове. Молча. Так что я посопела, выдохнула… и как-то внезапно поняла, как оно выглядело со стороны.

Ужасно, если честно.

Загулявшая мать семейства, которую приехали увещевать взрослый уже сын и муж.

Я зажмурилась и сжала кулаки. Вот значит как. Ну, капец. Спасибо вам, дорогие мои, что выставили истеричной проституткой!!!

Ярость и обида закипели во мне с новой силой, требуя немедленного выхода, и я почти открыла рот, почти потребовала – вези меня обратно, я им… я их…

Сильные руки прижали меня к себе крепче, а губы накрыли мой рот – на выдохе, на первом «су…» в «сукины дети», и… отвлекли. Выбили воздух из легких, мысли из головы, решимость из позвоночника, напряжение из мышц… что там еще можно выбить, не знаю. Ничего не знаю. Кроме того, что я внезапно успокоилась.

Вот он. Здесь. Тот, кто удержит, поймает в падении и не позволить разбиться. Тот, кто выслушает и поймет, не оставит одну.

– Расскажи мне, – тихо попросил Серый, не выпуская меня из объятий. – Расскажешь?

Пожав плечами, – это был максимум протеста, на который я была способна, – я выдохнула. И решила, а почему бы и нет. Ему в самом деле интересно, а мне давно пора с кем-то об этом поговорить. В смысле не только с мамой. И Дениске на самом-то деле давно пора рассказать правду.

И я рассказала. О том, как на первом влюбилась однокурсника, золотого мальчика Платона, такого красивого, интеллигентного, понимающего, галантного. Забеременела. Оказалась лимитой с амбициями и шлюхой с прицепом. Отказалась делать аборт, записала Дениску на свою фамилию – иначе мне обещали устроить массу неприятностей, да и я сама как-то не стремилась быть к семье Зубровых ближе. О том, что жили все это время вдвоем, но в последнее время видимся редко – Дениска вышел на тот уровень в своем любимом волейболе, что тренер с командой ему и папа, и мама.

– А что теперь этому… всему в белом… от тебя надо?

– Семью.

– В каком смысле? – напрягается Серый.

– Его отец пропихнул в политику, потому что пора мальчику и самому что-то себя представлять. А то золотая молодежь – группа риска, деньги папины транжирит, черт знает во что влипает, может папу под монастырь подвести. Вот и пристроил помощником депутата. Чтоб, значит, под присмотром и с перспективой самому баллотироваться. А нынче одинокий мужчина за тридцать это как-то не в тренде, еще заподозрят во всяком. Типа сочувствия меньшинствам. Нужна семья, чтоб не стыдно людям показать. То есть те барышни, с которым Платоша зависает по клубам – не годятся. Там алкоголь, вещества, голые фотки в сети и прочее, что несовместимо с образом…

Серый понимающе хмыкнул.

– А вы с Денисом – совместимы.

– Угу. Идеальная семья, хоть сейчас на обложку журнала. Особенно Дениска-то, член молодежной сборной, это ж сколько очков в депутатскую копилку! И вообще модно. И ценно. Семья – это ж самое дорогое… особенно когда готовое! Он же ради семьи на все готов, с-су…

Всхлипнув, я снова вытерла набежавшие вдруг слезы. Меня банально покупали, не очень дорого, кстати – ну, еще чуть попытались сманипулировать. Только черта с два со мной это прокатит. А вот с Денисом… у него до сих пор зудит, болит и мечтается. Чтобы папа с мамой. Вместе. Счастливы. И…

Сука Платоша. По самому уязвимому месту ударил. Политик, чтоб у него язык отсох!

– Все будет хорошо, Карин. – Меня снова погладили по щеке, стерли пальцами слезы. – Мальчик твой не дурак, быстро увидит, что к чему. И родители твои ему помогут снять розовые очки.

– Разбить, – возразила я. – Вдребезги.

Сергей вздохнул, поцеловал меня в лоб.

– Тебе бы остыть. И Денису тоже. Остыть.

– Надо было с ним поговорить, объяснить, – пробормотала я не совсем уверенно.

То есть надо-то надо, вот только у меня вместо спокойного разговора получилось… фигня какая-то получилась. Чуть-чуть не дошло до смертоубийства.

– Хочешь вернуться? – спросил Серый, завел машину и… просто смотрел на меня, не пытаясь ничего за меня решить, но – поддерживая. Что бы не решила я сама.

– Завтра, – покачала головой я.

Малодушно. Знаю. Но почему-то на душе стало чуть-чуть легче.

Едва заметно улыбнувшись, Серый снова выехал на трассу. А я закрыла глаза и позволила ему везти меня туда, куда он сочтет нужным.

Я вынырнула из усталой дремы, когда сиденье подо мной закачалось, а по днищу застучали камни. И вода заплескалась. Открыв глаза, я обнаружила вокруг вполне себе глухомань. М-да, умеет он забраться туда, куда никто не доберется. Ну, кроме нас. Понятное дело. Угол-то явно медвежий.

– Как тебе? – широко улыбнулся он, останавливая машину перед домом.

– Красиво.

Уютная долина была как чашка. Мы – на дне. А вокруг – горы. И звенящая, полная самолюбованием тишина. Дом из огромных бревен. Огромная веранда во всю стену.

– Ты голодная? – спросил Сережа, стоило нам войти в дом, а ему сгрузить на пол баул, намекающий на то, что мы с ним в этом доме и зимовать будем.

Я покачала головой. От стресса подташнивало. Или от омерзения после встречи с Платошей. Боже, вот дура безголовая была – влюбиться в такое! Сейчас бы за сто километров обошла этакое дерьмо.

– А я, когда нервничаю, всегда есть хочу, – тяжело вздохнул Серый.

Я оглядела его совершенно тело: четко прорисованные под футболкой мускулы без капли лишнего жира. Его надо рисовать. Немедленно. Самый лучший способ снятия стресса!

– Ты очень редко нервничаешь, – улыбнулась я, подошла поближе и потрогала грудные мышцы.

– Почему это? – возмутился он, но отодвинуться и не подумал.

– Прекрасно сложен потому что.

– Ты считаешь? – сверкнули на меня бесстыже синие глаза.

– О да… – кивнула я, проводя пальцами по вертикальной ложбинке к пупку. – Считаю.

Он потянулся ко мне. Коснулся ладонями плеч – что было просто необходимо. И так важно. И… но он вдруг хрипло проговорил:7d423c

– Погоди.

Я обиженно распахнула глаза, которые уже сами закрылись в сладком предвкушении.

– Я должен тебе кое в чем признаться, – расстроенно, но решительное сообщил Серый.

– Ты женат? – екнуло у меня сердце: вспомнилась некая Олеся.

– Я? – искренне удивился мужчина-мечта. И с облегчением рассмеялся: – Вот чего нет – того нет. Карина, мне…

Не дав продолжить, я приложила пальцы к его губам.

– Ну уж нет! Все скандальные разоблачения – потом. В смысле… разоблачение – сейчас же.

И я решительно потянула вверх его майку. Бесчинствовать, так бесчинствовать!

Мое взвешенное мудрое решения отложить все, что требует мозговой деятельности, отложить на завтра – категорически поддержали. Тихо, с намеком на рычание, простонали:

– Кар-рина-а… О боже, Кари-ина… – и впились в мои губы жадным поцелуем.

Как и куда делась вся прочая одежда, я не очень-то поняла. Слишком сильно кружилась голова, слишком остро ощущались касания рук, губ и всего его тела, слишком горячо и нетерпеливо дрожало что-то внутри, требуя сейчас же, немедленно – всего. Его всего. Мне. И меня всю – ему.

До спальни мы не добрались. Что это такое вообще, спальня? Не знаю. Не помню. Плевать! Зато в этом доме на краю света оказалась изумительно мохнатая и мягкая шкура на полу. Никогда раньше не думала, что вцепиться всеми пальцами в медвежью шкуру и бесстыдно громко стонать, и орать, и снова стонать, зажмурившись и не помня ничего, кроме имени своего мужчины – Серый, Сережа, Сере-е-ежа, мать твою, еще, да!.. – может быть так…

Так хорошо и правильно.

И смотреть на своего мужчину, мокрого от пота, довольного, лениво растянувшегося на этой самой шкуре – тоже.

За окном – за тремя окнами, выходящими на две стороны – было сумрачно и лило, как из ведра. Настоящий тропический ливень. А здесь, внутри прекрасного гостеприимного дома – было тепло, сухо и… безопасно. Никакие Платоны с их семейными ценностями не доберутся. И вообще. Иногда оказаться отрезанными от мира – прекрасно. Изумительно.

– Не шевелись, – велела я, погладив ладонью чуть мохнатую грудь.

В меру мохнатую. Так, чтобы волоски приятно щекотали, и в них можно было зарыться пальцами, но чтобы не медведь. Впрочем, если все медведи такие, как Серый… м-м… очень эротичный медведь. Красивый, сильный, выносливый, двигается так… м-м-м… хорошо двигается. С пониманием…

Интересно, есть и тут карандаши и бумага? Или ручка. Или уголь. Да что угодно, чем можно рисовать! Вот прямо так рисовать – на шкуре, расслабленного, довольного. Моего.

– М?.. – на меня открыли один бесстыжий глаз.

– Лежи так и не шевелись, – повторила я.

– Или ты меня съешь? – Его улыбкой можно было искушать Еву. Не только улыбкой, им всем.

– Не съем, так понадкусываю, – грозно выдала я, подорвалась и принялась искать необходимое.

Нашла – чертежную бумагу и кохиноровские карандаши, явно недавно пользованные. Включила торшер, чтобы освещал мою натуру. И устроилась рядом, в низком кресле, с папкой на коленях. Правда, долго Серый не пролежал. Ну, может, с полчаса. Пока у него в животе не забурчало. И морда не стала виноватая и смущенная.

– Может, после ужина продолжим? И вообще, покажи!

– Полработы, – покачала головой я. – Дорисую – покажу.

– Ладно. Только сначала есть. А то я тебя понадкусываю.

Мы и в самом деле продолжили после ужина – там же, на медвежьей шкуре. Чем бог послал. И я снова его рисовала. Впервые за несколько лет – просто рисовала, потому что не могла иначе…

И целовала, и подставлялась под его нежные руки, потому что не могла иначе.

А потом… а потом я сама не заметила, как уснула в его руках. С мыслью о том, что хотела бы провести вот так вечность. Длинную, бесконечную вечность сроком до завтрашнего утра, когда реальность так или иначе явится в наш заповедник. Но сейчас – я засыпала рядом с мужчиной, в которого как-то нечаянно влюбилась, и не хотела думать ни о чем другом.

Хотя бы до завтра.