Глава семнадцатая

 Ошибки учатся на мне

(С) И снова ВК

- Может быть, займемся любовью?

- Ок. Безответная тебя устроит?

(Из разговора Карины и Платоши)

Карина

Всю дорогу до дома я молчала. Безопасник – тоже. На какой-то миг мне даже показалось, что в этой тишине растворяется все: эмоции, воспоминания, надежды… Глупые, ужасно глупые надежды. На то, что мне хотя бы однажды повезет – с нормальным мужчиной, нормальными отношениями. Без лжи. Без нагибания и использования. Просто… ну… когда обоим хорошо и не нужно ни самоутверждаться, ни решать материальные проблемы за чужой счет.

Глупо. Ужасно глупо.

И, конечно же, стоило ожидать того, что на нашей улочке стоял белый прекрасный мерс с московскими номерами. Стоял он, правда, как-то робко. И очень далеко от родительского дома.

– Остановите, пожалуйста, – попросила я Петра Ивановича.

Он странно на меня посмотрел. Вздохнул. И замер аккурат напротив Платошечки. Эк, бедному как припекло. Политика – видимо, она такая. Ждет меня как зайчик.

Вышла, вежливо проговорила: «Спасибо». И развернулась к мерседесу, где для меня вежливо, но не выходя из машины, открыли дверцу.

Я покачала головой и склонилась к мужчине, которого я когда-то… Любила? Смешно. Но вот мозг где-то потеряла, потому что если с Сергеем… Так. Довольно.

– Платон. Ничего не будет, – спокойно сказала я.

– Карина, подумай. Мы могли бы…

– Никакого «мы». И прекрати забивать голову Денису. Даже для тебя это слишком.

– Но семья для меня – все. И я готов простить твою измену.

Вот тут меня кипятком как будто ошпарили. Ну, надо же. А я думала, что ничего уже сегодня чувствовать не смогу. Я смотри ж как! Несколько слов – и я уже шиплю гадюкой:

– Если ты будешь продолжать, то я с удовольствием солью информацию о том, что было шестнадцать лет назад.

– А что было? – и такое недоумение. Что не поймешь сразу – придуривается или, правда, забыл.

– Уезжай.

Я развернулась, отошла и с удовольствием выслушала злобный визг несчастных покрышек. Дурак, Платон. Кто ж так трогается? Или это он мое сердце решил поразить?

И я отправилась к воротам отчего дома.

Но, прежде чем открыть калитку, несколько минут просто стояла в тени старого абрикоса и дышала. Глубоко. Медленно. Пытаясь – тщетно – успокоить подступающие к горлу слезы и нацепить на лицо хотя бы что-то похожее на лицо.

«Пожалуйста, пусть мама меня не заметит», – помолилась я Тому-кто-может-быть-где-то-есть и зашла во двор.

В открытой беседке обедали отдыхающие. Недовольно орал маленький ребенок, отказываясь спать днем. Из телевизора нагнетал какой-то политический обозреватель.

Мирная картина. Без мамы.

Я почти успела проскользнуть в свой – теперь уже только свой, без посторонних арендаторов – домик, как меня все же заметили из кухонного окна.

– Карина! – раздалось строгое.

Почти как «к директору!»

Я сделала вид, что не услышала, и спряталась за хлипкой и ненадежной дверью, в кондиционированной прохладе своего убежища.

Своего – но пахнущего Сергеем. Пропитанного его запахом, его голосом, его видом…

Обругав себя дурой малолетней, я максимально твердым шагом прошла в ванную. Сбросила жеваную тряпку, бывшую когда-то сарафаном. Влезла под холодный душ. Постояла под ним, стуча зубами и синея, пока все чертовы мысли не вылетели из головы, вытесненные единственной потребностью хоть как-то согреться.

Выскочила. Завернулась в полотенце. Дрожа, вышла наружу – и столкнулась с мамой на тропе войны.

– Карина, – недобрым, особым учительским голосом проговорила мама. – А что у нас происходит?

– Ровным счетом ничего. Мы поговорим. Но позже.

– Карина, – в глазах у мамы блеснули слезы. – Дениска уехал… с этим…

Резко захотелось закрыть глаза, заткнуть уши и куда-нибудь исчезнуть. Лучше – сразу сдохнуть.

Болью резануло сердце. Как все… нескладно. Что-то, видимо, я делаю не так. И…

– Телефон не берет. И ты не отвечала. Тоже исчезла. Мы с папой тут с ума сходим.

Я замотала головой, как цирковой пони. Пожалуйста, пожалуйста-а-а-а. Дайте мне прийти в себя, сориентироваться. Хотя бы вынырнуть, потому что мне вдруг показалось, что вертолет так и не прилетел – и меня просто погребло под толщей воды. И я не понимаю – где верх, где низ. Жива я или…

Я пошла на второй этаж. Мама – за мной. Смотрела, не отрываясь, как я проверяю пустой шкаф, тупо пялюсь в ящики пустого комода и падаю на кровать все в том же полотенце. Не моем, кстати, полотенце. Я не покупаю таких – темно-серых, шелковой нежности и подушечной пухлости. И мои полотенца пахнут иначе. Не чертовым певцом.

Мама вдруг заплакала. Моя железная, несгибаемая леди, которая на все всегда говорила: «Ничего, отобьемся. Главное, чтобы дружно, да рядком…»

Слезы катились у нее крупные, как горошины.

– Мам…

А вот у меня слез не было. Только было невозможно трудно дышать.

– Ты когда приехала из Москвы, девчонка совсем, беременная… Растерянная, как дурочка. Губы трясутся, словно… бить тебя будут или хуже… А мы с папой… обрадовались. Сама не знаю, почему… Ты на первом курсе, козел этот… козел! Но все равно. Обрадовались. И тебя успокоили. А Дениска – он же только наш. И мы с папой тогда, чтобы ты институт закончить смогла… по очереди… А тут… Дениска посмотрел на нас, как на чужих. Как на врагов. Карин – как это? За что?

– Мам, прости.

– Ты вот что ему про отца рассказывала?

Я только голову опустила.

– Видимо, что угодно, только не правду. Карина… К черту сказки. Правда не убивает – только ложь.

Я вспомнила сегодняшний день. И… М-да. Все как в той присказке:

«Скажите, учитель, какую классику послушать?»

«Хоть раз в жизни послушайте родителей».

Рассказала бы сыну правду. Ага… А еще Сергей рассказал бы ее мне…

За своими мыслями не сразу поняла, что мама хихикает. Истерично, вытирая слезы, но хихикает.

– Ты чего? – спросила я с подозрением.

– А папа-то!

– Что папа?

– Этот, весь в белом, заходит во двор. И важно так, барственно. Кивает. «Я, Платон». Типа – здравствуйте. Царь. И давай загонять про то, как мы славно заживем, как семья воссоединиться. Редкостный му… политик. Успех ему, видимо обеспечен. И Дениска… чуть ли не прыгает вокруг… В рот смотрит. Я растерялась, все слова просто забыла.  Стою… Как ступор вообще.

– А папа?

– А папа как раз щепу для шашлыков колол.

– И?

– Ну, как колол, так и поднялся. И пошел на Платошу этого, прости господи. Хорошо хоть Дениска сориентировался – и этого говноеда за ворота выволок. Папа потом расстраивался. Шашлык спалил.

– Расстраивался потому, что на человека с оружием пошел? Или потому что дойти не дали?

– А ты как думаешь?

Я вообще думать ни о чем не могла. Вот честно.

– Кариночка, девочка моя, что же ты Денису-то не сказала, а? – по второму кругу завелась мама. – Бедный мальчик! Всю жизнь думал, что отец – нормальный человек, а тут такое вот. Говно в белом. И мальчик ему верит! Глупенький, такой большой вырос, а такой еще маленький… Ну вот зачем ты ему врала?

– Дура потому что, – вздохнула я. – Круглая.

– И что делать теперь?

Сил отвечать не было. Да, виновата. Да, дура. Да, нельзя было так. Да, от такой матери ребенку одни беды, и отца я ему выбрала на помойке, и вела себя неправильно, и вообще…

Вообще – плевать. На все. Сколько можно, в конце-то концов, все тянуть на себе, за всех отвечать и всегда оказываться дурой виноватой. Ну, дура. Все делаю неправильно, головы на плечах нет – и черт со мной.

Оставьте уже меня в покое.

– Карина! Карина?.. – в тоне мамы послышалось беспокойство. – Ты почему молчишь, Карина! Девочка моя?

Надо было что-то ответить. Мама же беспокоится. Очень надо…

Не вышло. Какой-то сдавленный сип – и слезы, чертовы слезы наконец полились на подушку. Как же я устала от этого всего…

Свернуться в клубок. Обнять подушку. И… все. Пусть все катится к чертям. Меня нет дома.

Денис

Сколько он себя помнил, ему всегда завидовали. Потому что мама была «своим парнем». Он понимала его загоны, не ругалась из-за того, что одежда мгновенно становилась грязной, спокойно относилась к ссадинам, шишкам и дракам. И всегда – абсолютно всегда – вставала на его сторону. Дома, оставшись наедине, она могла высказать все, что думает. Но…

Особенно потрясла его друзей сцена в супермаркете, с год назад, когда на кассе он пробасил:

– Ма-а-ам. Купи мне презервативов. И сникерс.

И мама просто купила. На глазах у изумленной публики из членов его команды. А он, слушая офигевшие вздохи, еще изумлялся – а что? Можно как-то по-другому?

Оказывается, было можно.

И блин, почему это случилось именно тогда, когда он был так близок к исполнению своей мечты. О нормальной семье, чтобы втроем. Как у всех. И Платон… папа. Он же говорил, что любит маму, что расстались они из-за какой-то глупости, потому что молодые были и горячие. А теперь вот повзрослели, поняли, оценили.

Но мама психанула. И где этот «Серый» взяться успел? Да еще с таким видом, урод, словно какие-то права на нее имеет! И взгляд ее, когда она смотрела то на него, собственного сына, то на Платона, то есть на папу… Там было что угодно. Только не любовь. Пожалуй, бешенство.

А вот от дедушки он такого вообще не ожидал. Нормальный же мужик. И что на него нашло, спрашивается?

Денис походил по роскошному двухэтажному особняку где-то в районе Большого Сочи. Отец уехал мириться с мамой. И… что-то долго его не было. Главное, чтобы мама вернулась. Вообще – вот что на нее нашло? Впрыгнула в машину к этому мужику. С чего, спрашивается?

Наконец внизу загудели раздвижные ворота, пропуская приехавшую машину.

– Денчик! – позвал отец.

Денис рефлекторно поморщился – он и Дэна-то не сильно воспринимал, так его окликали на соревнованиях только. А уж уродское «Денчик». Но все равно поспешил вниз – надеясь, что все уже разрешилось. И…

– А ты хорош, Дэнчик, – низким и, как ей, видимо, казалось, сексуальным голосом проговорила жгучая брюнетка. Она в свой паспорт заглядывала вообще?

Денис перевел взгляд на отца. Тот ехидно и как-то зло посматривал на него. На нем самом висела какая-то блондинка с губищами, как вареник. Но не бабушкин, конечно, та лепила их маленькими и аккуратными, а какой-то немыслимый полуфабрикат.

– Что это? – кивнул парень на блондинку и брюнетку.

– Это нам с тобой расслабон, мой мальчик, – гордо провозгласил ценитель крепкой семьи и ратователь за ее же сохранность. – Буду из тебя мужчину делать. Тебя эти курицы, мать с бабкой, превратили в не пойми что.

Блондинка и брюнетка гаденько захихикали.

– Я… – начал было Денис.

– Просто твоя мать – редкостная стерва, – сообщил Платон, пьяненько и обиженно поджимая губы.

В первый момент Денис обомлел. Потом подумал, что ему послышалось. А потом… он еще секунду постоял, перекатываясь с пятки на носок. И вмазал Платону в морду.

Тот в последнее мгновение, должно быть, что-то прочитал в глазах у сына. И увернулся. Но на ногах не устоял – и свалился.

– Ты что? – сначала возмутился он. А потом взвыл: – Да я тебя. Да я… Резинка ты рваная! Зря я на аборте не настоял!

Денис выскочил из дома, как ошпаренный. Злясь на весь мир. Дурак в два метра, а в сказки верит. В любовь. Можно подумать. И где она. Вот это вот что?! Вот этот попугай ощипанный. А он дурак – поверил! Идиот. Поверил же!

Пробежавшись, он вызвал такси – и поехал в Головинку,  набирая по пути мамин номер. Они там с бабушкой и дедушкой его наверняка потеряли.

– Где ты? – трубку взял почему-то дед.

– Я еду уже.

– Молодец.

И никакого ехидства. И никакого «нагостился?». Просто радость от того, что любимый внук возвращается. От этого было еще стыднее.

– Как там у нас? – нейтрально спросил Денис, понимая, что спокойный дед – это хорошо, но есть еще бабушка и мама.

– Карина легла. И не встает, – вздохнул дед. – Не очень понимаю, но похоже там и с ее новым ухажером что-то не так.

– Это ж хорошо! – возликовал Денис.

– Может, и хорошо. Только я ее никогда такой счастливой, как с ним, не видел.

А дальше раздались нервные гудки.

Пока они выбирались из Сочи по родному серпантину, Денис успел себя пару раз накрутить. Успокоиться. Снова обругать себя придурком доверчивым. Позлиться на маму. На Платона – теперь у него язык не поворачивался называть того «папой». Спермоносец, блин. Но больше всего он злился на Сергея. Вот откуда этот козел выскочил, как черт из табакерки? И что случилось с никогда не унывающей мамой, которая на все беды и невзгоды только махала рукой и говорила, что это все фигня! И бабушка, если слышала, поругивала ее за это «фигня», потому что мальчику надо показывать только хороший пример, в том числе и языковой!

Подъезжая к дому, он заметил мотоциклиста, только что заглушившего мотор и стянувшего шлем. Огромный мужик напряженно вглядывался в материн дом. Сомнений в том, кто это, у Дениса не возникло.

– Что тебе тут надо?! – он буквально на ходу выскочил из такси и налетел на козла. – Уезжай! Мама и так лежит. И не встает! Из-за тебя!

Маленький, но ядовитый червячок подгрызал где-то внутри, потому что в глубине души он знал, что есть его доля вины в состоянии мамы, но… пока он орал на козла, становилось легче.

Мужик смотрел на него спокойно, не заводясь совершенно, словно признавал за Денисом право на эту вспышку бешенства. Но вот услышав о том, что мать не встает, он мгновенно оказался рядом с калиткой. Тревожно обернулся и пробасил:

– Так врача вызвали? Хоть что-то сделали? Кроме как страдать?

Сергей

Бородатому дитятке хотелось настучать по пустой голове. Останавливало лишь то, что дитятко – не его, да и в целом ума это никому еще не прибавляло.

Но стукнуть все равно хотелось.

Особенно остро – когда дитятко заявило, что мама лежит и не встает. Хотя… особенно сильно хотелось врезать по башке виновнику торжества. То есть себе самому. Гадостное чувство, надо признать.

– Так врача вызвали? – спросил Сергей, пытаясь взять себя в руки и сначала решить проблему.

– Нет… – слегка растерялся ребенок, но тут же опомнился и снова перешел в наступление: – Какое тебе дело вообще? Мама тебя не звала, вот и вали отсюда. Без тебя разберемся.

– Вижу, как вы тут без меня разбираетесь. Что смотришь, как Ленин на буржуазию? Идем. Если мама лежит и не встает – маме надо помогать, а не искать виноватых.

Ребенок что-то еще недовольное пробурчал, но за Сергеем пошел.

– Сережа… – Каринина мама встретила его с очень жалобным и растерянным видом. – Как хорошо, что ты пришел! Кариночка… она совсем… там она, в маленьком доме.

Стукнуть захотелось еще сильнее. Кого-нибудь. Чтобы только не ощущать себя виноватым. Отвратительное чувство. И бесполезное.

Оставалось лишь молча кивнуть и пойти, куда послали – знакомой дорогой.

– Ба! И ты туда же! – обиженно пробасил ребенок.

– А с тобой разговор отдельный, – сердито ответила «Ба». – Иди хоть, покажись матери, чтоб хоть за тебя, обормота, не волновалась.

Что там бурчало дитятко, Сергей не особо слушал. Куда больше его заботила необходимость держать себя в руках. Однажды он уже на Карину наорал, теперь как разгребать – черт знает. А ведь хочется. Безумно хочется. Вломиться, высказаться, поскандалить, помириться, схватить ее в охапку и увезти в берлогу, на Камчатку.

Отличный, мать его, план.

Вот только на «высказаться» может все и закончиться, теперь уже совсем. Так что дышите, Сережа, дышите глубже. И подумайте лучше, как помочь Карине. Потоп и стресс – достаточный повод, чтобы серьезно заболеть. Вплоть до ангины – почему-то именно эта гадость пугала его до колик. И вот почему родня не носится кругами с аспирином, или чем там нынче лечат эту всякую дрянь?

И вы, между прочим, сами виноваты, Сергей Юрьевич. И в потопе, и в стрессе, и в том что идиот и долбоклюй. Черт. Как-то не привык он ощущать себя виноватым придурком. Добро пожаловать в мир Левы. Тьфу. Дерьмо.

В спальню он влетел, ожидая увидеть как минимум Карину в лихорадке, а как максимум – ее хладный труп.

На хладный труп было, на самом-то деле, очень похоже. Скорчившийся на кровати лицом к стенке, укрытый его полотенцем и очень, очень печальный. Но живой. Не труп, в смысле. Карина живая. А на столике рядом с кроватью – остывший чай, фрукты, какие-то бутерброды, печенье… Все нетронутое. Учитывая, что завтрак в затопленном доме был давно и не так чтобы плотным – плохой симптом.

Первым делом Сергей сел рядом и пощупал ей лоб. Вроде нормальный, не горячий и без испарины. Только тогда выдохнул, обругал себя паникером, загнал свои растрепанные чувства куда подальше – не кисейная барышня, нечего тут! – и спросил:

– Ты как, Бестия? Горло не болит? Или голова?

– Не болит, – тихо и невыразительно ответили ему. – Шел бы ты.

– Уже пришел, – вздохнул Сергей, засовывая гордость, требующую надменно удалиться и хлопнуть дверью, в карман. – Слушай, ну… прости меня, дурака. Ляпнул фигню какую-то. Карин…

Он осторожно положил руку ей на плечо.

Плечо отдернулось.

– Простила. Все. Уходи. Дай поспать спокойно, – так же тихо и бесцветно сказали ему.

Сергей еще раз обругал себя идиотом. И потому что наговорил фигни, и потому что отпустил, и потому что на самом деле понятия не имел, что теперь делать с ее обидой… с обидой-то все куда сложнее.

Поэтому сложное Серый оставил на потом, решив начать с простого.

Нет. Не с гордого мужского бегства.

А с одеяла. Теплого и сухого.

Достал его из шкафа – им с Кариной оно как-то не пригодилось, и без него было жарко. Накрыл ее. Потянул влажное полотенце прочь. Получил в ответ презрительное фырканье, что-то вроде «ну и забирай свое полотенце, жлоб!»

Выдохнул – молча. И еще раз, тоже молча. Только потом пояснил, стараясь не рычать:

– Тебе нельзя в мокром, Карин. То что пока ничего не болит и нет температуры, ничего не значит. До вечера минимум надо полежать в тепле, пить много горячего и… как твои ноги, кстати?

Ответа не было. Зато когда он сам влез рукой под одеяло и потрогал стопы – ледяные, плохо дело – его не пнули. И не зашипели. В общем, проигнорировали.

Хотелось бы верить, что это лучше, чем скандал и драка. Но не получалось.

– Ясненько, – кивнул он сам себе. – У тебя здесь аптечка есть?

– Нет, – буркнула Карина, сворачиваясь под одеялом в клубок. – Слушай, свали. Вот просто свали. Насовсем.

– Не свалю, – стараясь опять же не рычать, сказал он.

Остальное, вроде «сама дура» и «даже не мечтай», оставив при себе. Что там говорят умные люди, например, Олеся, о разрешении конфликтов? Не бойтесь признавать свои ошибки и заявлять о намерениях открыто. А, и еще «не врите, уроды, хуже будет». Умники чертовы. А вот что делать, если уже и наврал, и запутался. И теперь смотрит на умирающую спину, понимает, что это не поза. И не игра. И самому от этого сдохнуть хочется…

– Извини, Бестия, – продолжил Сергей. Мягко. Вежливо. – Я, может, и облажался, но терять тебя совсем не готов.

Вместо ответа опять послышалось устало-презрительное фырканье.

Ладно. Хоть как-то отвечает, уже неплохо. И нет, вытаскивать ее за шкирку из постели и трясти, пока не поумнеет – плохой вариант. Потому что ему самому же потом стыдно будет.

– Принесу тебе горячего чаю, – сказал он и поднялся.

Карина всей закутанной в одеяло спиной показала: вот и катись колбаской, придурок. Но ничего не сказала.

Ее мама ждала на пороге дома. Чертовски встревоженная. И чертовски кстати ждала. Нет, не для того чтобы на нее сорваться. А чтобы попросить, вежливо, мать же вашу:

– Нужно что-то прогревающее, растереть ее. И горячий чай с медом и имбирем. Есть у вас имбирь?

– Есть, – кивнула женщина, героически удержавшись от миллиона вопросов, явно вертевшихся на языке. – Сейчас принесу.

– И витамины нужны. «В» лучше уколоть, «С» – растворимый. Есть?

– «С» есть, «В» – нет.

– Пусть Денис сбегает. Нейробион в ампулах и шприцы.

– Вы – доктор? – с надеждой спросила она.

«Медведь я. Злой. Дебилоидный. Из тайги», – хотелось зарычать ему, но сдержался. Героически. И вместо этого покачал головой:

– Нет, но первую помощь при переохлаждении и стрессе оказать могу.

Себе бы он оказывал иначе: сначала высказаться, чтоб стены дрожали, а затем принять перорально чай, котлеты и вискаря полбутылки. Но что-то ему подсказывало, что пьяная Карина сегодня – не лучший вариант.

– Переохлаждение-то откуда? – женщина выразительно скосила глаза за окно, где воздух подрагивал от жары.

– Неважно. Потом.

Женщина кивнула, развернулась – и с порога через открытую дверь крикнула:

– Дениска! В аптеку, живо!

Пока она выдавала ребенку распоряжения, Сергей набрал Петра Ивановича, коротко (почти цензурно) обрисовал ситуацию и попросил прислать медика. Потому что лучше перебдеть, чем недобдеть. Медика ему пообещали через час-полтора, еще раз уточнив, точно ли никто не помирает.

– Типун тебе на язык, Петр Иваныч, – сказал он ласково.

Безопасник хохотнул, резюмировал «жить будешь» и отключился. А Сергей остался на пороге домика ждать чаю. И проветривать мозги. В которых гудело и громыхало вечное «мужик ты или не мужик?»

Не-а. Не мужик, а мужчина. Взрослый. С мозгами, хочется надеяться. Поэтому никаких «кулаком по столу». Не нужна ему баба, готовая прогнуться под мужика и терпеть закидоны, наплевав на самоуважение, лишь бы любил, на ручках носил и брюликами обвешивал. Скучно это. До оскомины скучно.

А что именно нужно – он в общем-то давно для себя понял. Нужен человек. Личность. Умная, самодостаточная, открытая, страстная, впечатлительная и нежная…

Сергей невольно улыбнулся. О, как много еще он может сказать о Карине! О своей рыжей бестии! И все – восторги, восторги и снова восторги!

Еще бы обоим поговорить словами через рот, как чисто теоретически и должны делать взрослые люди, а не персонажи бразильского мыла.

Типичный персонаж мыла российского – хозяйственная теща – принесла поднос минут через пять. В отличие от персонажа, молча. И хорошо. И славно. И вообще спасибо большое.

– Карин, садись, надо попить, – позвал Серый, входя в спальню с подносом: кружка с медово-имбирным чаем и флакон синего геля с лошадиными ногами на этикетке.

Ему не ответили.

Ну и ладно. Не ответила сейчас – ответит через час. Медведи, они терпеливые. Если что уперлось, краном не сдвинешь, брандспойтом не переубедишь. Или это медоеды? А, пофиг. Медведи тоже где-то в глубине души медоеды.

Сгрузив чай и гель на столик, Сергей снова сел на край постели, погладил Карину по плечу. Нежно погладил. Уже совсем без желания вздернуть за шкирку. Глупости это все. С рыжими бестиями надо ласково, с пониманием. Они ж тоже как медоеды. Милейшие зверюшки, пока не встряло.

– Давай, милая, садись.

– Отстань, а?

– Ты же знаешь, что не отстану. Некоторым проще отдаться, чем объяснять, почему нет. Сама же знаешь, – добавил он с фирменной улыбкой медоеда.

Карина фыркнула… и пошевелилась.

Ага. Так-то лучше.

Сергей терпеливо ждал. И дождался. Что-то невнятно ворча о сволочах, которые прикидываются людьми, она все же села. И даже посмотрела на него из-под спутанных влажных волос.

Без лишних комментариев Сергей вручил ей кружку. И поставил рядом, прямо на одеяло, тарелку с печеньем.

Одеяло, кстати, с нее сползло. А под одеялом ничего не было. То есть вообще ничего. Очень удобно для сеанса прогревания, между прочим. Хорошего такого, глубокого прогревания.

Отпив глоток чаю, Карина поддернула одеяло и сердито повела плечом. На что Серый только улыбнулся. Мягко и терпеливо. В конце концов, ему не пятнадцать лет, он вполне способен подождать. Немножко. Пока она чай допьет.

– Доволен? Теперь убирайся, – уже намного живее высказалась рыжая бестия, сунув пустую кружку ему в руки. – И хватит на меня пялиться.

– О, ты заметила! – искренне обрадовался Сергей. – Значит, не ангина.

– Э… причем тут? – у бестии сделались круглые от удивления глаза.

– При том, – веско сказал Сергей. – Ложись обратно, буду тебя растирать.

– Не будешь, – нахмурилась она и прижала одеяло к груди.

Спорить Сергей не стал. Ни к чему это. Он просто кивнул, легонько толкнул ее в плечо, чтобы упала обратно на подушку. Налил себе в ладонь синего лошадиного геля, нежно улыбнулся Карине.

Она не отворачивалась, а настороженно смотрела на него, комкая одеяло на груди. Очень удачно. Розовые холодные пятки как раз торчали наружу. Их-то Сергей и поймал.

– Прекрати, – сказала Карина не слишком уверенно.

Отвечать он опять же не стал. Ну ясно же, что не прекратит, о чем тут говорить? Настоящие медведи-медоеды никогда не отступают. Только перегруппировываются и роют новый подкоп. К меду.

Сначала он как следует размял и растер левую ногу до колена, затем правую. Гель приятно грел и холодил одновременно, и почти ничем не пах, что Сергею нравилось: рыжая бестия сама по себе пахла просто крышесносно. А зарозовевшие ножки… м… Сергей еле удержался от того, чтобы не расцеловать каждый пальчик. Помогло только нежелание потом отмывать рот от лошадиного геля. Вряд ли он особо вкусный.

Да и Карине вполне хватило массажа, чтобы расслабиться и прикрыть глаза, а под конец даже немножко стонать. Сквозь зубы. Чтобы никто не услышал и не догадался, что ей приятно.

Он и не догадался. Совсем. Ни к чему обижать девушку.

Закончив с массажем, он завернул ее в одеяло целиком и снова пощупал лоб. Губами.

– Ну и сволочь ты, Серый, – устало сообщили ему.

– Ага, – согласился он. – У каждого свои недостатки. Давай еще чайку и бутерброд, а? Чтобы жить в ужасном мире, полном сволочей, надо хорошо питаться.

– Сукин сын, – сообщили ему, – убирайся, я не хочу тебя видеть.

– Закрой глаза, – мирно предложил Сергей. – Покушаешь, поспишь, и все пройдет.

– Пройдет?! – невесть с чего взвилась Карина. – Да ты!..

О, наконец-то скандал и слова через рот, только обрадовался Сергей, как она… заплакала.

Черт. Нечестный прием. Вот что делать, когда женщина плачет, а?

Впрочем… есть один способ. Уже испробованный и одобренный.

Сергей сгреб ее в охапку вместе с одеялом, устроил у себя на коленях и обнял. Молча. Просто прижимал к себе и тихонько поглаживал, обещая: я с тобой.