Глава 15

Защитное поле зазвенело, задрожало, предупреждая о попытке взлома, а заодно уж развеивая остатки муторного сна, в котором он, Глеб, вновь бродил по дому.

…парадная лестница.

Красный ковер. Красное на красном не видать, но запах крови стоит острый, терпкий.

А вот на белых стенах пятна заметны.

Яркие, что маки по весне.

…корзинка с рукоделием перевернулась, и клубок откатился к самым дверям, протянув красную нить-дорожку через всю комнату.

Поле злилось, и Глеб заставил себя отрешиться от сна…

…просто сна.

Наяву тогда все было иначе. Да и прибыл он спустя неделю, когда дом уже и прибрать успели, насколько, конечно, смогли.

Он натянул рубашку, кое-как застегнул, почувствовал что ткань прилипла к плечам, и стало быть, снова печать закровила. Вот же, пусть и наносили их, когда Глеб пребывал в беспамятстве, но легче не стало. Отсроченная боль настигала, напоминала, что у всего есть своя цена.

Он спустился.

Подумал, что стоит заглянуть в подвал, сменить Земляного, который — здесь и гадать нечего — спать устроился на полу. А потом будет сипеть, ворчать и ругаться, что горло застудил.

Как мальчишка…

Он добрался до двери, попутно заглянув в залу, где нынче обустроились мальчишки. Спят. Измотались, да и… заклинание, может, не слишком этично использовать, зато и выспятся, и не вляпаются никуда.

…надо будет воспитателя подыскать.

И кухарку.

Снова.

Куда подевалась Адель, которая до того являлась исправно, Глеб не знал. Осознала, наконец, что место ее на кухне и иного не предложат? Обиделась? Или устала? Главное, что едой в доме не пахло.

…плохо.

Солнце за дверью палило нещадно. И воздух пах пылью. Дорога к воротам показалась бесконечной. А боль сползла ниже, наполняя одну печать за другой.

…может, прав был отец в том, что боль — это плата за силу, и следует принять ее сразу.

Нет.

Этак додуматься можно…

— Кого там… принесло? — не слишком вежливо поинтересовался Глеб.

…у кухарки имелся ключ.

Он сам его сделал.

— Полиция, — ответили с той стороны баском. — Открывайте. У нас предписание.

…а Павлуша исчез.

Вот утром был, еще когда из подвала вернулись, сидел, бумагами обложившись, а после… надо было делать контур двойной, чтобы и на выход, и на вход сигнализировал.

Калитку Глеб отворил.

…старые ворота проржавели, и открывались с протяжным скрипом, а левая створка и вовсе застревала в зарослях лебеды и крапивы. Правая же провисла, и открывать ее приходилось, слегка приподнимая, что детям было не под силу.

К счастью.

…мастера нужны.

И для дома, который все же стар. Крыша протекает, из окон поддувает, часть комнат завалена барахлом, в другой — запустение.

А еще школа.

…реконструкция и перестройка…

— Доброго вам дня, — господин за калиткой меньше всего походил на полицейского. Он был невысок, худощав и странно-неказист. Светлые волосики его растрепались, рубашка запылилась, а пиджачишко, чересчур просторный, будто чужой, измялся. Из нагрудного кармана торчал хвост клетчатого платка, а в руках господин держал массивную трость.

— И вам. Доброго.

Глеб не сдержал зевка.

Получилось до крайности невежливо, но господин ничуть не обиделся.

— Старший унтер-офицер Градов, — представился господин, щелкнув каблуками. А вот туфли у него были щегольскими, белыми, с длинными узкими носами, из-за которых ступни господина гляделись невероятно длинными. — Мирослав. Аристархович.

— Белов. Глеб.

— А по батюшке?

— Без батюшки. Чем обязан?

Мирослав Аристархович вытянул шею, несколько, к слову, грязноватую, силясь заглянуть за забор. Глеб отступил даже, чтоб гляделось сподручнее.

За калиткой был двор.

Изрядно заросший, местами и вовсе дикий. Вон там поднималась стена колючего малинника, она подкатывалась к самой ограде, напрочь игнорируя сторожевую сеть. В зарослях пряталась и крапива, и темный вьюнок, норовивший оплести все, до чего дотянется.

Чуть дальше, сквозь дорожки, прорастала лебеда.

Плющ опутал дом и немного — старые деревья.

— Проходите, — Глеб подумал и решил, что с полицией стоит, если не дружить, то всяко держаться ровно. — И рассказывайте, что случилось.

— А… ах да… конечно, случилось, — Мирослав Аристархович в калитку протиснулся бочком, задержался ненадолго, глядя на то, как закрывается она. — А…

— Выпущу, не волнуйтесь.

— Да нет… я… — он смутился. — Просто… давно уж не имел дела с Мастерами, а потому нижайше прошу, если вдруг… не обижайтесь.

— Не буду.

— У вас кровь идет.

— Идет, — согласился Глеб и, перекинув руку через плечо, почесал зудящую печать. — Скоро перестанет.

…и еще одна рубашка отправится в камин.

Этак и разориться недолго.

— Так что…

— Скажите, вам знакома девица Антонина Петровна Замирская? Мещанского звания, двадцати двух лет от роду? Сирота?

— Нет.

Мирослав Аристархович мотнул головой.

— А у меня есть свидетели, что знакома. Что… погодите, — он вытащил из кармана пиджака засаленный блокнот и ткнул в него пальцем. — Что не далее как неделю тому вы с ней изволили гулять. А после обедали в трактире ее дядюшки.

…тот клубок почти сбежал.

Но спицы не позволили. Они зацепили тонкую нить, вплели ее в узор… в тот узор, который никогда не будет закончен.

Иллюзия.

Игра утомленного разума и тьмы, которая любит этот разум подразнить, рисуя картины, которых не было.

— …а еще она служила у вас…

— Адель, — перебил Глеб. — Девушку звали Адель.

— А по паспорту если, то Антонина…

— Мне она паспорт не предъявляла.

— Ага… — это слово повисло в воздухе. — То есть, без паспорту взяли?

— Брал я ее тетушку, а явилась она. Я же… — Глеб махнул рукой, не объяснять же, что как-то… невместно было возвращаться в трактир и выяснять отношения, тем паче, что с готовкой девушка вполне справлялась, а большего от нее не требовали.

Мирослав Аристархович почесал блокнотиком нос и уточнил:

— Стало быть, не отрицаете?

— Чего?

— Факта знакомства.

— Не отрицаю.

…клубков было много, матушка выбирала их наугад, кажется, не особо задумываясь, как сочетаются цвета. Теперь Глеб понимал, что и она была не совсем нормальна, только ее безумие, бессмысленное, обреченное, было тихим. Оно выражалось в шарфах невероятной длины и в странных узорах.

…в ее нежелании уходить.

…в ее виноватой улыбке, в святой уверенности, что долг ее — сберечь семью. Ту, которой давно не было.

— Хорошо… а то у меня свидетели. Когда вы видели ее в последний раз?

— Вчера… или позавчера? Несколько дней тому. Говорю же, Адель…

— Антонина, — упрямо произнес Мирослав Аристархович. — По паспорту…

— …заменяла тетку.

— И вы?

— А я не заменял. Я отвратительно готовлю. Именно поэтому мы, собственно говоря, кухарку и наняли.

…теперь уж точно придется искать новую, потому что старая не пришла, зато пришла полиция со странными этими расспросами. Тут и гадать нечего, с девчонкой случилась беда, в которой обвинят Глеба.

И ему, как тому клубку, не сбежать.

— Ага… а где вы были вчера ночью? С часу до трех? Предположительно с часу до трех, — карандашик, обгрызенный с одного конца, уперся в грудь Глеба.

— На кладбище.

Кажется, ответ несколько озадачил Мирослава Аристарховича, который карандашик благоразумно убрал, правда, лишь затем, чтобы сунуть себе в ухо.

— А… свидетели имеются? — уточнил старший унтер-офицер, осторожно добавив. — Живые.

— Мой коллега.

— А кроме него?

— Мои ученики в количестве восьми голов.

— А…

— Никанор Лазовицкий вас устроит?

— О…

Карандаш отправился в карман, как и засаленный блокнотик. А Мирослав Аристархович, сцепив руки, произнес:

— Прошу нижайше извинить меня за настойчивость, однако же ж… войдите в мое положение… общественность возмущена. У нас такого никогда прежде не случалось… вот чтоб убивать, так убивали. Помнится, на той неделе плотник Сверьянов, будучи в подпитии изрядном, запустил поленом в свою жену, потому как характер у нее скверный, она его давненько изводила. Тверезый-то он тишайший человечек, благостный даже, а вот выпил и поленом. И до того неудачно, что убил. Теперь вон плачет, кается… или пришлые еще бузили. Кабацкие драки, дело такое, обыкновенное.

Он вздохнул.

— Двоих порезали, одного насмерть… да… еще вот девица Ониськина самоубилась на почве неразделенной любви. Так это ж жизнь, обыкновенная… но чтоб резали кого да с такой…

Глеб почесал-таки плечо, хотя знал, что будет хуже.

— Идемте в дом, — сказал он. — Расскажите толком, что там у вас приключилось. Может, помогу чем.

…ее и вправду звали Антонина.

По паспорту.

Была она дочерью старшего письмоводителя местечковой канцелярии и мещанки Настасьи, помершей родами еще лет десять тому. С этого самого горя — померла не только жена, но и дите, отец Антонины запил и весьма скоро растерял то малое богатство, которое вышло скопить за жизнь.

По пьяному делу он и утонул в канаве.

А может, дружки притопили. Кто ж разбираться станет?

И прямой путь Антонине в сиротский дом, когда б не дядька. У того-то дела шли справно, но будто в насмешку Сестры не дали ему детей.

Оно-то, конечно, сперва люд порешил, будто бы Степан прибрал сироту исключительно по выгоде, небось, и сиротские ей положены целых три рубля в месяц, и вспомоществление от храма, а еще руки есть, которые в большом хозяйстве всегда пригодятся.

Поговорили.

И забыли.

Антонина росла… не сказать, чтоб вовсе чужой. Обижать ее не обижали. Что работать приходилось, так оно верно, но так кто не работает? Одевали ее чисто, кормили досыта, в школу отпускали, а после, как исполнилось шестнадцать, и на курсы выпроводили женские, в Бирючево.

Оттуда она и вернулась, переменившаяся.

Велела именовать себя Аделью, потому как собственное, матерью данное имя, показалось ей простоватым. С подружками разругалась, стала к ним придирчива, переборчива. И кавалеров, какие имелись, отвадила. Куда им против приезжих?

Упросила дядьку из трактира ее отпустить, мол, разве человек образованный, немалого положения, захочет взять в жены трактирную девку? И конечно, зря, трактир-то хороший, тихий, все знают, что у Степана порядок…

…устроилась сперва к одной вдове из приезжих, а от нее уже к другой, после к третьей. Бросила и пошла на почту. Платили там мало, но и работа была нетяжкая, а на жизнь и ленты дядька по привычке отстегивал. С женой его, конечно, Антонина спорила, уж больно не по нраву пришлись ей перемены, но так в какой семье тишь да гладь?

— Говорит, что Антонина жениха себе все искала, да найти не могла. Местные, кто на нее заглядывался, девицу не устраивали. А пришлые приезжали или с женами, или таковы, что просто к ним не подступишься, — Мирослав Аристархович сидел в кресле, пряменько, руки на колени положив. — И вот встретила вас…

— Встретила, — согласился Глеб.

— Ее подруги утверждают, что случился роман…

— Разве что в ее воображении.

Кивок.

И осторожненький взгляд влево.

Что там? А… буфет. Вида, надо сказать, зловещего. Сразу видно, не один десяток лет разменял, слегка рассохся, покосился, подрастерял фарфор, который ему полагалось хранить, зато вполне себе принял на полки с дюжину увесистых томов.

В черных обложках.

«Основы рунописи». Издание расширенное и дополненное, с заготовками для прописей. Надо будет еще заказать, и поговорить, чтоб прописи сделали отдельной тетрадью, а то неудобно выходит, всякий раз новую книгу брать.

— Вы не подумайте, что я вам не верю… — Мирослав Аристархович поерзал и уставился уже на ящик с костями.

Не из тех, что в подвале. Нынешние кости были изготовлены по особому заказу для школ и лицеев, и в количестве семи наборов хранились где-то в доме, дожидаясь, когда же будет готов для них класс.

— …однако ее приятельницы утверждают, будто в последнее время девушка пребывала в немалом возбуждении… что она обмолвилась, что в самом скором времени ее жизнь переменится… что все еще удивятся, узнав… — он слегка закашлялся. — Простите. И само собой, когда случилось несчастье…

…ее нашли на берегу моря.

Рыбаки.

Здешние берега рыбой не сказать, чтоб богаты, но люди все одно в море выходят. На заре. И тут такое…

…тело не пытались спрятать.

Напротив, его будто бы выставили на всеобщее обозрение в том уродливом великолепии, в котором оно пребывало.

— Наш… целитель утверждает, что девушка… уже была не девушкой, если вы понимаете, о чем я, — Мирослав Аристархович слегка покраснел. — И убивали ее долго, с немалой страстью. На ее руках остались следы ожогов. Ногти были вырваны. Пальцы сломаны. Ее изрезали, а после вскрыли живот и вытащили внутренности.

Глеб закрыл глаза.

Девушку было жаль, как было жаль жителей проклятой деревушки, как… многих, чья смерть была непростой.

— Я могу взглянуть на тело?

— Простите, но…

— Вы меня подозреваете.

Мирослав Аристархович взгляд отвел и руками развел, мол, он не сам, служба такова.

— Хорошо.

…плохо.

Отвратительно.

Ногти… их не так-то просто содрать, особенно короткие, которые и не всякими щипцами подцепишь.

— Понимаете, — унтер-офицер вздохнул. — От меня требуют немедленно закрыть дело, но…

На берегу пытать неудобно. Открытое место, которое хорошо просматривается. Да и кричала бы девушка… или рот заткнули?

— Если вы ждете, что я признаюсь, то этого не будет, — Глеб поднялся.

Тело следовало осмотреть, и не важно, что на сей счет думают власти.

— Во-первых, я ее не убивал. Да, я был с ней знаком, как и еще полгорода. И не скажу, что это было какое-то особенное знакомство. Мне требовалась кухарка. Девушка рекомендовала свою тетку. И взялась проводить к ней. Возможно, у нее имелись какие-то надежды, но я к этому не причастен.

Мирослав Аристархович слушал молча, внимательно.

Верил ли?

Никто не верит темным. Откуда пошла эта чушь, что темные лгут? Не больше и не меньше, чем светлые. Свет или тьма — это просто тип силы, не более того, но в головах людей прочно укрепилось мнение, что свет есть благо, а тьма… лучше бы ее не было.

— И да, она появлялась здесь. Пожалуй, в первое время она явно рассчитывала на нечто большее, но… повторюсь, мне нужна была кухарка, а не любовница. И ваша Адель отправилась на кухню. Пожалуй, мне тогда показалось, что она обижена, но… поверьте, мне некогда разбираться с чужими обидами. У меня здесь дети!

…спят, но скоро проснутся и будут голодны. Что там на кухне? Остатки вчерашнего супа? Хлеб? Тушенка? Консервированная фасоль? Крупы какие…

Глеб поднялся и велел:

— Идемте.

…на кухне было чище, чем неделю тому.

Плющ почти затянул окна, но в оставшиеся прорехи проникал свет. Он ложился на старую плиту, оглаживал бока медных кастрюль, что выстроились на полке.

И какую брать?

Вот той определенно не хватит, а та чересчур велика… и большая — не маленькая.

— Что вы собираетесь делать?

— Ужин готовить, — проворчал Глеб, распахивая шкаф.

Так, крупы имелись.

Мешок… с мукой? Нет, с мукой он связываться не готов.

— Говорю же, у меня дети… и еще, если бы вдруг мне пришла в голову безумная идея убить девушку, ее бы не нашли. Нас учат… убирать использованный материал. И избавиться от тела несложно.

Фасоль. Правда, не консервированная, а сухая, похожая на белые камушки. А если поварить? В супах фасоль была мягкой и вполне съедобной.

— Не берите, — неожиданно произнес Мирослав Аристархович, — ее надо варить не меньше двух часов, или предварительно замачивать. Что вы собираетесь готовить?

— Без понятия…

— Тогда позвольте?

Мятый пиджак повис на спинке стула, и унтер-офицер закатал рукава.

— Что? Мне и при кухне служить случалось. По первости. Сколько вас?

— Взрослых двое. Но… дети тоже будут голодны.

— Хорошо… картошка есть?

— Понятия не имею.

— То есть, избавиться от тела вы можете, а про картошку не имеете понятия? — он усмехнулся и, потеснив Глеба, заглянул в шкаф. — Ага… отлично… тогда чистите морковь. А я за картошку возьмусь. У вас тушенка, может выйти вполне приличное рагу. Ваши подопечные едят рагу?

— Они все едят.

— Чудесно. Так что с телом? Исключительно умозрительно, если бы вам вдруг пришлось избавляться…

— Исключительно умозрительно?

Глеб взял за хвост слегка морщинистую морковь, вид которой не внушал доверия. В конце концов, он граф, он не обязан знать, что делают с морковкой.

А вот Мирослав Аристархович разом вдруг утратил былую неуверенность.

— Самый простой способ — испепелить. Этому учат на четвертый год, когда доходят до работы с потенциально опасными объектами. Некоторых… скажем так, людей после смерти лучше сжигать, и так, чтобы ни одной целой кости не осталось.

— Насколько я слышал… это подобных вам?

У полицейского получалось быстро и ловко, и шкурка тонкая, что кружево. А вот Глеб все никак не мог перехватить морковь, чтобы удобно было. И нож застревал в толстой коже.

— Именно. Тьма диктует свои правила. В принципе любой одаренный человек после смерти может… доставить неприятности. Правда, эдикт Коровина отменил обязательное сожжение останков, но, говоря по правде, зря. Так вот, это первый вариант. Второй… я мог бы разобрать тело. Сердце, почки, легкие… свежий материал всегда пригодится в деле, а сутки-другие в консервантах, и ни один целитель не сможет достоверно установить, кому принадлежали эти самые сердце и легкие. Кости тоже неплохой подручный материал. Или учебный. Но в учебу я бы не пустил, здесь есть риск, что душа привяжется, а неосторожный ученик ее вызовет. Случалось на практике и такое…

Очищенные клубни падали в кастрюлю с тихим плеском.

А Глеб мучил морковку.

— Полегче, — сказал Мирослав Аристархович, — вы ее не кромсайте, снимайте кожицу ножом, тоненько, вот так.

И показал как.

— Я, между прочим, граф, — заметил Глеб. — Меня морковку чистить не учили.

— И зря. Полезное умение.

С этим сложно было не согласиться.

— То есть, если бы… исключительно теоретически… вы решили вдруг… в приступе безумия, скажем так, лишить жизни некую особу, то вы бы сделали так, чтобы тело… не отыскали, верно я понял?

— Верно.

— А все же… в приступе безумия?

— Поверьте, — Глеб криво усмехнулся. — У некромантов и безумие большей частью продуманное.

…он никогда не оставлял следов.

Он умел бить, когда удар и не удар вовсе, случайное прикосновение, за которым следует парализующая боль. И тогда остается стоять, пытаясь сдержать крик, потому что за криком последует новое прикосновение и новая боль.

…это наша цена.

…учись терпеть.

…что за ничтожество… никогда и ничего не достигнешь…

— А оставить тело по… каким-то своим причинам?

Кастрюля наполнялась картофелем, а Глеб, кажется, приноровился к моркови. Во всяком случае нож больше не соскальзывал, пытаясь уколоть пальцы.

— По каким? Чтобы запутать следствие тем, что некроманту проще избавиться от тела, чем так? Вам самому не кажется, что это как-то чересчур… сложно? Тем более при отсутствии тела следствия не было бы вообще…

Мирослав Аристархович отобрал оставшуюся морковь.

— Вот смотрите, держать надо так, чтоб легла в ладонь. Когда она молодая, то вообще можно поскрести, но эта полежала и скрести ее — время зря терять. Поэтому ставим нож параллельно поверхности и осторожно… знаете, в бытность мою на границе случилось мне встретить одного… гм, скажем так… охотника. Сами понимаете, охотился он не за перепелами… головы нам приносил.

На границе?

Этот вот… почти ребенок? Светлые взъерошенные волосы. Светлые глаза. Улыбка эта, слегка виноватая, неловкая.

— Где именно?

— Служил? Великая степь… Таварский каганат.

…не степь, горы, которые будто повисли в воздухе. Древние могильники. И трава, которая пахнет пылью и солнцем. Она пахнет и тогда, когда лишь пробивается из напоенной дождями земли, и позже, когда выгорает до белизны, и кажется, что это уже не ковыль, а волосы мертвецов из земли проросли.

Их там много.

— Неспокойное место, — согласился Глеб.

— Бывали?

— Случалось.

…три года тишины, к которой он привыкал постепенно. В первый все казалось, что за ним придут. Отец… не отпустил бы.

Он просто ждет. Выгадывает момент.

…а степной ветер говорил с Глебом, то утешая, то упрекая. Он иногда плакал голосом матери или звал, звал, и Глеб затыкал уши, чтобы не слушать этого плача.

— Как раз попал, когда старый каган преставился, а молодой решил, что пора кровь пустить… слышали, небось, про Фирузский конфликт?

Глеб кивнул.

А Мирослав Аристархович с легкостью поднял кастрюлю.

— Теперь бы перемыть. Где? Ага… так вот, не скажу, чтоб нас воевать ходили, просто… ходили. За головами. Их туда, наши… за ними. Мы-то старались прикрыть, да только где нам… степь, она… огромная.

…от края до края, и за краем тоже.

Белая луна на белых же травах. Жар. И холод, потому что с наступлением ночи земля выстывает мгновенно. Созвездия костров и чувство одиночества.

Степь не перекрыть.

Не помогут ни плети сторожевых заклятий, ни дозоры, пусть даже усиленные. Степь не блокировать. Слишком мало их, что людей, что крохотных крепостей, вокруг которых постепенно разрастались городки.

Степь не оставить.

…ее распахивали, разрывали железными плугами. Сеяли зерно, подкрепляя словом. И оно всходило, росло быстро, выбрасывая тяжелые колосья.

И горело хорошо.

Но степняки скоро сообразили, что жечь зерно не стоит, куда проще забрать с собой.

— Так вот, о чем я… тот охотник… потерял жену и детей… и с той поры стал ходить, головы приносил. Много голов. Вот только такие, что на них и глядеть страшно было. А главное, не выбрасывал. Отметку ставил, получал премию, и домой нес. Наши говорили, что у него целая стена заставлена…

Перемытый картофель Мирослав Аристархович резал кубиками.

— Трофей.

— Вот-вот…

— Если бы мне нужен был трофей, я бы взял… оставил себе кость там или волосы, или сердце. Сунул бы в банку с формалиновым раствором, пусть бы стояло. Но само по себе тело — это проблемы. Если бы девушка просто исчезла, что бы вы делали?

Мирослав Аристархович пожал плечами.

— Ничего, — ответил за него Глеб. — Сказали бы родным, что искать смысла нет, что взрослая она. И скорее всего сбежала с любовником…

Укоризненный взгляд стал ему ответом.

— Нет, может, и искали бы, но без особого усердия, верно?

Кивок.

— А вот тело… тело — это другое.

Огонь на старенькой плите горел ярко. Тонкие языки его обвивали дно кастрюли, слизывая капли.

— Понятно… значит, не вы. И не ваш партнер?

— Он все время находился со мной. Впрочем… можете расспросить мальчишек. Скоро проснутся.

— А…

— Лазовицкому звоните сами. Не уверен, что у него будет желание беседовать.

…но остается поблагодарить судьбу, что этой ночью Никанор Лазовицкий был рядом.

— Ее убили на берегу?

— Не уверен, — Мирослав Аристархович сыпанул в кастрюлю соли. — Теперь дождаться, когда закипит… понимаете, прилив, море… песок. Если следы и оставались, то все затерто. Но мне кажется, что на берегу убивать не очень удобно. Место открытое. Где у вас тут приправы?

Глеб развел руками. Из приправ он знал соль, которую прежде хранил в круглой банке, но теперь в банке лежало что-то мелкое и круглое, похожее на камешки. Мирослав Аристархович вытащил один, чтобы кинуть в кастрюлю. А на кухню сунулся было Миклош, но увидев чужака благоразумно убрался. Значит, и остальные скоро очнутся.

…надо бы в подвал спуститься, сменить Земляного, заодно пусть поговорит с этим вот… недоверчивым. Не то, чтобы Мирослав Аристархович словом ли, жестом позволил себе выразить сомнение в словах Глеба, но чувствовалось — проверит.

…и мальчишек.

И до Лазовицкого доберется.

Граница, стало быть… на границе наивные светлые мальчишки быстро теряют и наивность, и избыток света.

— Я почти уверен, что убили ее не там, — Глеб позволил себе сесть. Морковь он почистил, а о большем не просили. — Если вы утверждаете, что девушку пытали, то ее надо было где-то зафиксировать. Нас учат правильно вязать узлы, чтобы жертва не могла… уйти. Как учат причинять боль. Знаете, такой предмет, как «Теория и практика прямого воздействия».

— Случалось… присутствовать, — рот Мирослава Аристарховича дернулся. — Иногда… приходилось сопровождать мастера на ту сторону. Было подозрение, что затевается что-то крупное. Шаманы… и курганы… он говорил, что в степи много крови пролилось, что… это нестабильное место.

Глеб кивнул.

Как есть нестабильное. И от души посочувствовал тому мастеру, которому пришлось идти.

— Нам нужно было допросить… просто допросить… а он лучший.

И молчание.

Мирослав Аристархович нарушил его первым.

— Наши… двое потом о переводе попросили. А остальные… они его боялись больше, чем Бертыша, который… я вам рассказывал. Только с ним понятно, от ненависти свихнулся человек, а Мастер…

…удовольствия от чужой боли не получал.

Если бы получал, ему не позволили бы в Мастера вырасти. Произошел бы несчастный случай… неосторожное обращение… глубочайшие соболезнования…

Тьма сама по себе безумие.

Нельзя допускать к ней слабых. И Глебу предстоит следить.

…решать.

И надеяться, что он не ошибется в своем решении.

Печати опять заныли.

— Так что да, я уверен, что попадись девушка кому из… ваших, она умирала бы гораздо дольше. А следы… следов на теле хватает, да… а связывали ее шелковыми лентами.

— Интересный выбор.

Вооружившись дырявой штукой на длинной ручке, Мирослав Аристархович склонился над кастрюлей.

— Почему? — спросил он, пытаясь этой штукой что-то выловить.

— У вас дома есть шелковые ленты?

— Нет.

— И у меня нет.

— А…

— Есть заговоренные шнурки. Бычья кожа особой выделки, укрепленная заговорами. Способна удержать и бешеного перевертня, если что. А шелк — это красиво, но скользко. И нефункционально. Шнурки помыл и все, а ленту поди-ка отстирай от крови.

Мирослав Аристархович постучал штукой о край раковины, стряхивая клочья серой пены. А варево весело булькало. В него отправилась картошка и две банки тушенки, которые полицейский вытащил из шкафа. Тотчас запахло мясом.

— То есть…

— Ленты он купил заранее. Или девушке принадлежали?

— Нет.

— Хорошие хоть?

— Шелковые.

— Шелк бывает разным…

Мирослав Аристархович вздохнул и прикрыл кастрюлю крышкой.

— Вы все еще хотите взглянуть на тело?