Глава 8

Анна моргнула.

Он серьезно?

Нет, ей, безусловно, приятно, что ее кладовую оценили, хотя бы потому что муж полагал все это дело баловством. Да и не он один, — положа руку на сердце, никто-то не относился к увлечению Анны как к чему-то серьезному, стоящему внимания и усилий.

Цветочки?

Травки?

Пускай, чем бы женщина ни занималась, лишь бы в мужские дела не лезла. Нет, тогда Анна услышала то, что не предназначалось для ее ушей, и все одно было больно.

Обидно.

И обида, как оказывается, никуда не делась. А может, ей просто хотелось одобрения?

— Конечно, школы пока нет, но к сентябрю появится, — меж тем продолжил Глеб. — Мы уже занялись реконструкцией. Учеников немного, но, надеюсь, со временем станет больше.

Глеб крутил в руках коробку с клубнями веретеницы, будто не находил в себе сил расстаться с ними. Впрочем… пусть забирает. Все одно через месяц надо нынешнюю популяцию рассаживать, а разрастаться ей некуда, вот и придется часть клубней убрать на хранение.

— Мальчики, сами понимаете, специфические. Но обидеть вас мы не позволим.

— Вы… уверены?

В школу?

И ладно бы обыкновенную, но для магов… и лестно, и все же вряд ли у Анны получится.

— Я не уверена… я ведь… у меня и диплома-то нет.

Глеб, кажется, удивился.

И коробку с явным сожалением на полку вернул.

— Почему нет?

— Есть, но с курсов… два года… в основном нас учили правильно сочетать букеты и погружать цветы в сон, чтобы стояли дольше. А с университетом как-то… не срослось.

…сперва денег не хватало, потому что дар у Анны слишком слабый, чтобы рассчитывать на стипендию, да и учеба Никанора забирает все его время.

Кто тогда работать будет?

Потом же, когда деньги появились… то зачем? И разве охота ей, взрослой состоявшейся женщине, садиться за парту? Тем паче, что с состоянием дар не усилился, работать… к чему работать, когда и так неплохо?

— То есть, — Глеб очертил полукруг. — Все это вы… сами?

— Мне было интересно.

…все началось с той самой оранжереи, которая, следовало признать, была убежищем. Тихим местом, в котором Анне не нужно было притворяться женой того самого Лазовицкого. От нее никто не требовал блистать или хотя бы соответствовать.

Зато были первые орхидеи, купленные мужем по случаю.

…и махонькая коробочка с семенами придорожной пыльницы. Ее Анна приобрела у старухи, которая продавала травы. И сказала:

— Все одно не вырастет. Ей свобода нужна.

Выросла.

Пусть и три чахлых ростка из более чем полусотни, и два погибло, пока Анна поняла, что им нужно.

— Что ж… — Глеб почесал переносицу. — Я не думаю, что отсутствие диплома так уж важно… вы знаете и умеете то, что не знают и не умеют другие. Это имеет значение. А бумажки… надо будет, сам вам выпишу. Просто подумайте над моим предложением.

Анна думала.

Нет, она не собиралась. Она… у нее своя жизнь. Тихая. Устоявшаяся. Ей немного осталось, что бы там ни говорили целители. И что плохого, если оставшееся время она не захочет тратить на какую-то там школу, где… зачем мастерам Смерти травы?

Глеб, верно, догадался о ее сомнениях, и тихо произнес:

— Взамен я попробую разобраться с вашим проклятьем.

Земляной сидел за столом, на этот самый стол закинув ноги, и разбирал приглашения. Горка конвертиков на серебряном подносе пахла духами.

Многими.

Сразу.

И Земляной, выудив очередное письмецо, подносил его к носу, принюхивался и морщился. Затем взмахивал ножом, правда, не для бумаг, а собственным ритуальным, и освобождал очередную визитную карточку.

— А ты популярен, друг мой, — сказал он, помахав перед носом белым прямоугольником, на котором поблескивали золотом завитушки. — Семь приглашений к ужину, два — на театральную премьеру…

— Здесь театр есть?

— А то… два года уж как построен. И труппа, уверяю, мало хуже столичной. Княгиня Соболева значится большой любительницей этого дела. А старая карга, надо признать, весьма переборчива.

Карточка отправилась в пузатую урну для праха, уже наполовину заполненную другими карточками.

— Что-то важное?

— Ужин, — Земляной убрал ноги. — Ужин, который ты пропустил, был важен. Твоя Аделечка, конечно, вся извелась, но похоже осознала, где ее место. И ужин не испоганила, да… подавали карпа, запеченного с картофелем. Соус… великолепен. Я впервые объелся.

Он похлопал себя по впалому животу.

— Извини, тебе не оставили, потому как шляешься невесть где, а мы тут голодные сидим.

— Я весть где шляюсь, — возразил Глеб, впрочем, пропущенный ужин оставил его равнодушным, тем более у Анны он перекусил, а на кухне, глядишь, и сыщется кусок хлеба, если повезет, то и масло к нему. Надо только подождать, чтобы Адель убралась.

Упрямство девицы вызывало невольное уважение. Правда, не такое, чтобы и вправду сближаться с ней. Хватит и того, что Глеб вежлив. И будет вежлив, пока девица соблюдает договорю

— И как соседка? — поинтересовался Земляной. — Жива?

— Мы должны снять проклятье.

— Да? — Земляной приподнял бровь. — Она настолько хорошенькая?

— Нет.

— Богата?

— Понятия не имею.

Состоятельной особой Анна не выглядела. С другой стороны, содержимое ее оранжереи… небольшой, те, что принадлежат Императорскому ботаническому саду куда как больше, но… там точно нет и третьей части растений, которые собрала Анна.

— Тогда откуда такой самоубийственный альтруизм?

В урну отправилась очередная визитная карточка, на сей раз вызывающего угольного цвета, аккурат по последней столичной моде.

— Оттуда, — Глеб протянул коробку, которую собрала Анна. — Взгляни.

Нераспечатанные конверты — а ведь придется возиться, рассылать визитки, отвечать, тратить время на то, что в обществе принято называть вежливостью — отправились на пол.

Земляной приподнял крышку.

Вытащил сверток.

Развернул.

И замер.

— Это же…

— Вечерница. К слову, у нее коробка таких клубней.

На лице друга и партнера появилось то самое выражение нежности, которое случалось во время недолгих, но доволи-таки частых влюбленностей.

— Моя ж ты…

В следующем свертке оказались листья.

— Кровянка красная… ты знаешь, сколько это стоит? А здесь… тонконог сизый? И говоришь, у нее еще есть?

— Целая кладовая.

Земляной бережно раскрывал сверток, совал длинный нос, вздыхал и убирал обратно.

— Слушай… а может, ты на ней женишься? — он поднес к губам нечто, похожее на ком то ли пуха, то ли белой пыли. — Она умрет и завещает нам все…

— А может лучше мы снимем проклятье и оставим ее при школе? Вместе с оранжереей, в которой все это растет.

— Вечерница не растет в оранжереях.

— В обыкновенных, может, и не растет, а вот у Анны вполне себя неплохо чувствует. Зацветать вот будет.

— Зацветать? — Земляной встрепенулся. — Серьезно? Когда?

— Понятия не имею.

Блеск в глазах Алексашки несколько настораживал.

— Это же… — он вскочил, но пух свой не выронил, напротив, держал в сложенных горстью ладонях, бережно баюкая. — Это же… ты не понимаешь… пыльца вечерницы… она зацветает через пять лет в лучшем случае… и если снять пыльцу, то…

— Пыльца там тоже была. Кажется. Не уверен.

— И ты не взял?!

— Я ж не знал, что она тебе нужна…

— Двоечником был, двоечником остался, — пух вернулся в коробку, а Земляной вытер руки о штаны. — Значит так, завтра ведешь и знакомишь меня с этой… чудесной женщиной, а дальше мы вместе думаем. Думаем, думаем, глядишь, чего-нибудь надумаем. А нет… будем напрягать старика.

— Полагаешь…

Алексашка нежно погладил коробку, которая, надо полагать, весьма скоро окажется в лаборатории, в старом шкафу, на двери которого Земляной навесил пару щитов и амбарный замок в слабой надежде уберечь сокровища от подопечных.

Выражение лица его, весьма живое, сделалось отчетливо тоскливым.

— Я постараюсь сам, конечно, но… дед хоть и дерьмо редкостное, но лучший в этом деле…

— А ты?

— А я… ты же помнишь. Бездельник. Бездарь… что там еще? Я даже не уверен, что он отзовется. Хотя… зависит от того, что там за проклятье. Любопытство у деда всегда было сильнее гордости…

…Анне не спалось.

Подобное и прежде случалось, и тогда она выбирала из череды склянок ту, которая с узким горлышком и сургучной печатью. Отсчитывала семь капель терпкого травяного настоя, растворяла их в молоке, глядя, как приобретает оно характерный голубой оттенок.

Пила. Закусывала горечь медом.

И возвращалась в постель.

Снотворное дарило яркие сны и порой возникало даже искушение прибегнуть к нему просто так, ради самих снов, но Анна держалась.

Сегодня она, покачав на ладони пузырек — оставалось больше половины — вернула его на место.

…проклятье не снять.

Ей обещают, но Анна точно знает, что его не снять. Снова будет боль. И мучительное восстановление, только вместе с телом вернется и тьма. И прорастет в очередной раз. Который? Она не знала. Бросила считать после дюжины…

Так зачем себя мучить?

Или… ей интересно?

Школа.

Дети.

Своих у нее никогда не будет, а эти… полукровка, который понравился снежным лилиям. И тот, другой, слегка застенчивый, но явно гордящийся собственной силой. Он старательно держался по-взрослому, только от этого не переставал быть ребенком.

Есть и другие…

…и никто не заставит Анну остаться при школе, если ей не понравится. Зато ей не нужно будет искать накопители с темной силой.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

Она… не ответит согласием. Согласие — это обязательства, которые Анна не хотела на себя принимать. Ей не так много осталось, чтобы тратить время на исполнение ненужных обещаний. Она… она всего-навсего попробует.

…ветер коснулся щеки, будто утешая. Зазвенели едва слышно листья камнелистника, стало быть, еще пару дней и снимать придется, чтобы, налившись тяжестью, не повредили побеги.

Опять же, можно мальчишек попросить.

И в оранжерее много работы. Стоит признать, что Анна не успевает. И быть может, давно следовало бы нанять помощницу, но… почему-то мысль о посторонних людях в ее владениях вызывала глубочайшее отторжение.

Тогда выходит, что соседа она не воспринимает посторонним?

Как такое…

…ветер пощекотал шею, скользнул по рукам, обвивая их теплом.

Завтра.

Анна подумает обо всем завтра. А сегодня… семь капель, молоко и полчайной ложки меда.

Сны получились цветными.

Они появились с самого утра, ее странные соседи.

— Доброе утро, — Глеб приподнял шляпу, приветствуя Анну и госпожу Верницкую, которая взяла за привычку прогуливаться по улочке, пристально наблюдая за всеми. — Надеюсь, не помешаю…

От снов осталось ощущение волшебства.

И робкое ожидание чуда.

— Хочу представить вам моего друга и соратника. Александр Земляной.

Еще один мастер Смерти, тьма которого, в отличие от силы Глеба, ощущала остро, болезненно даже. Она не просто окутывала мужчину, она пронизывала все тело его, наполняя, что кости, что плоть. И ему, должно быть, было тяжело.

Но он улыбался.

Так легко, искренне, что Анна почти поверила. Вот только ветер, от которого не спрячешься, шепнул:

— Ложь.

И Анна согласилась. А еще испытала легкое разочарование: она не любила лжецов, пусть и таких вот, очаровательных.

Александр раскланялся с госпожой Верницкой, поцеловал обе ее руки, что-то сказал… Анна не услышала. Она смотрела на тьму. Она слышала тьму.

И Александр понял.

Его улыбка на мгновенье потускнела, а из глаз выглянула тьма, та самая, живая, любопытная. Кто сказал, что она так уж сильно отличается от людей?

— Несказанно счастлив быть представленным даме столь безусловно очаровательной… — он поцеловал и руку Анны, легко коснулся губами, но проклятье тотчас ожило. — Простите. Порой… забываюсь. Привычки, они такие. Где бы мы могли поговорить приватно?

Он не отбросил маску насмешника полностью — ветер знал, что все люди носят маски, только одни привыкают к ним более других — но лишь позволил коснуться края себя, настоящего.

Не Анне — ветру.

Ветер, он видит куда больше людей.

— Прошу. Только… — она поморщилась, пытаясь унять внезапную боль в ноге. Снова левая. Вот уж… не хватала. Ольга Витольдовна смотрит и не собирается упускать ни мгновенья этого спектакля. — Не будете ли вы так любезны…

Руку подал Глеб.

— Благодарю.

Она давно уже не испытывала стыда, прося о помощи. В конце концов, это ведь нормально, каждому может понадобиться…

…в гостиной было прохладно.

А стоило закрыться двери, и Глеб подхватил Анну на руки.

— Куда?

— Туда давай, — Земляной вытащил кресло. — Вот так. Прошу потерпеть. Это даже хорошо, что оно ожило, нам нужно снять слепок. Сидите смирно.

Анна сидела.

Жесткая спинка. У всех кресел в доме жесткая спинка и массивные подлокотники, и сама мебель такова, чтобы на нее можно было опереться.

— Потерпите, это недолго, — голос Глеба доносился из-за спины. — Земляной у нас один из лучших специалистов по проклятьям.

— Вообще-то я больше по големам… проклятья — это так, тяжкое наследие прошлого и неисполненные надежды предков. Одного конкретного.

Он говорил, отвлекая, но Анна не дала себя обмануть. Она замерла, предчувствуя боль. И тьма коснулась висков. Потекла по шее, слизывая холодную испарину. Она просочилась под рубашку, обняла плечи. Она перехватила дыхание и пробралась внутрь, наполнив легкие, словно водой.

— Дышите, — приказали Анне.

И она задышала.

Тьма наново вылепила ее кости, натянув поверх платье из мышц и прикрыв все это полупрозрачною кожей. А руки на голове теперь ощущались как-то отдельно от ее тела.

— Отлично… совсем немного осталось. Приготовьтесь, я разбужу проклятье. Нужно взглянуть на него поближе. Но будет больно.

Анна знала.

Анна умела терпеть боль.

Ей так казалось.

И она сделала глубокий вдох. И расслабилась, готовая принять удар. А тьма… тьма ко тьме… в черной-черной комнате черный-черный кот, который не желает даваться в руки. Тьма любит играть, и с Анной тоже. Боль все не приходила, не приходила, и Анна даже подумала, что, возможно, ничего не получилось, когда вдруг вся ее призрачная кожа вскипела.

А следом и кровь.

И она хотела закричать, но тьма закрыла рот мягкой лапой. А потом свет и вовсе погас.