Глава 10

Стоило за Анной закрыться двери, как Земляной крутанулся и щелкнул пальцами.

— Лазовицкий… Никанор Лазовицкий. Я вот знаю одного Никанора Лазовицкого, и если так, то… хрена с два мы что-то получим.

— Не ругайся.

— Я не ругаюсь. Я удивляюсь… Лазовицкий… — он оперся на подоконник, едва не опрокинув с полдюжины горшков. — Ты вообще знаешь, кто такой Лазовицкий?

— Как-то вот… пришлось столкнуться.

— Пришлось. Ага. И во что оно обошлось?

Глеб пожал плечами.

— Стало быть, бывшая жена… я вот, к примеру, слышал, что первую жену Лазовицкий убрал, то ли в монастырь, то ли вообще… расчленил и съел.

Он сунул мизинец в ухо и потряс головой.

— Выходит… не съел.

— Никанор вовсе не так страшен, как о нем говорят, — Анна позволила себе улыбнуться. Выходит, и она умела ходить довольно тихо. Или просто это Алексашка, как обычно, говорил чересчур уж громко. — Но он хочет с вами побеседовать…

— Со мной, — Глеб встал, потому как имелось подозрение, что от этой беседы зависит будущее всех их сомнительной затеи. Алексашке разговоры с серьезными людьми доверять было нельзя. Категорически. — Анна, вы… отдохните, что ли?

Телефонная трубка сохранила тепло и запах Анны, на сей раз — кедрового леса, пронизанного солнцем. Впрочем, Глеб прекрасно отдавал себе отчет, что аромат этот может быть иллюзией.

Разум горазд играть в игры.

— Добрый день, — сказал он, присаживаясь в низкое кресло.

Провод соскользнул со столика, потянулся черной змеей к ладоням.

— Добрый, — голос в трубке был грубым. — С кем имею честь беседовать?

— Глеб Белов. Мастер смерти.

…тишина.

Сопение.

И подозрение, что на той стороне просто бросят трубку.

Лазовицкий…

…про него говорили с опаской, как о человеке, для которого совесть была понятием весьма условным, а о чести он и вовсе не имел представления. Он готов был взяться за любое дело и перевернуть его вверх ногами, но согласно закону. Он всегда действовал согласно этому самому закону.

…юридические консультации.

…представительство в суде.

…тяжбы и обвинения. Экспертизы, ибо его эксперты были честны, даже когда это шло во вред интересам Лазовицкого. Сотни выигранных дел. И та компенсация в три тысячи рублей, которую Глебу пришлось выплатить по настоянию собственных законников.

…с Лазовицким не стоит связываться, ваша милость. Мировое соглашение — наилучший вариант, даже если вы… не очень, скажем так, виноваты. Поверьте, они найдут доказательства, выкопают какой-нибудь замшелый прецедент, позабытый, но оттого не менее действующий, указ. Даже не знаю, что еще, и платить придется много больше, — поверенный отводил глаза и явно чувствовал себя виноватым, будто это его сила вышла из-под контроля и косой прошлась по чьей-то пшенице.

Пшеницы было жаль.

Но три тысячи… они не то, чтобы нанесли серьезный урон состоянию, скорее уж оставили неприятный осадок, и держался он долго. И никуда не исчез.

— Мастер… и магистр, стало быть. Еще и граф.

— Виноват, — ненависти Глеб не ощущал, как и страха перед собеседником. А что до осадка… не все люди одинаково приятны.

— Да не страшно. Случается. Значит, вы готовы снять с Анны проклятье?

— Попробовать, — уточнил Глеб осторожно. — И да, я не уверен, что у нас получится. Более того, я почти уверен, что в лучшем случае мы добьемся замедления прогресса. Или, при толике везения, некоторого регресса. Но пока еще рано о чем-то говорить.

Саабшар никуда не делся. Он занял весь угол, выпустив тонкие побеги, зацепившись за стену, и поднялся к потолку. Но хотя бы Глеба на сей раз игнорировал. Вероятно потому, что пытался переварить пару куриных тушек. Он уже создал полупрозрачные пузыри, наполненные желудочным соком, в которых тушки плавали. Еще сутки-другие и плоть растворится.

— Попробовать, стало быть… и сколько хотите?

— Нисколько.

— Альтруизмом балуетесь? — вот теперь голос сделался донельзя подозрителен.

— Не совсем. Нам в школу нужны толковые преподаватели.

…кости отправятся под корни, где будут перевариваться уже в кислой почве, пронизанной сетью корней.

— И что за школа?

Глеб терпеть не мог, когда его допрашивали. Впрочем, как и любой темный. И не только, как он подозревал, темный. Тотчас возникло желание послать этого… гения юриспруденции, чтоб его, подальше. Сами справятся. Глеб наймет людей…

…и потратит время, месяц или два, если не больше. А времени у них немного.

И Глеб заговорил.

Он говорил спокойно, наблюдая за саабшар.

И за семенными пузырями.

За зеленоватым соком, который постепенно мутнел, преобразуясь. Еще немного, и внутренняя поверхность пузырей покроется тончайшими ворсинками, которые будут всасывать полезные вещества.

…ловцы растут в Кахнейской пустыне. Днем прячутся меж камней, ибо кора их мало не тверже знаменитого кахнейского гранита. Она выдерживает и жар солнца, и холод, который наступает ближе к рассвету. Саабшар оживают лишь на той грани света и тьмы, которую использует все живое.

И говорят, что есть особи столь старые, что способны проглотить не только человека, но и караван верблюдов. Нынешнему ловцу пока было далеко до таких размеров, но в перспективе…

— Интересная идея, — голос Лазовицкого смягчился. — Анне должно понравится. Надеюсь… вот что, господин Белов, полагаю, нам стоит встретиться и переговорить. Я прихвачу документы, хотя сомневаюсь, что они помогут. Монастырь — такое место… в свое время у меня не получилось найти подход. Если у вас выйдет, буду рад… сегодня в полночь? Мне нужно время добраться от столицы…

…он прибыл на собственном поезде.

Нет, Глеб знал, что Лазовицкий богат, но собственный поезд — это как-то чересчур. Огромная махина, пышущая паром, и три именных вагона. Медные таблички, на которых всякий мог прочитать, чья это собственность, и восхититься видом, сияли.

Светились фонари, закрепленные над дверьми.

Пахло углем и горячим железом.

А вот господин, ловко спрыгнувший на перрон, меньше всего походил на успешного предпринимателя. Был он высок, слегка сутул, одет с той простотой, за которой не всякий человек увидит большие деньги.

— Белов? — он сунул руку, которую Глеб пожал осторожно. И получил ответное пожатие, которое мало не сломало пальцы. — Вы интересная личность.

— Господин Лазовицкий…

— Никанор, — отмахнулся он. — Устал я от этого… господина. Бумаги вам Павлуша доставит, там несколько ящиков, сами разберетесь, что нужно… в общем, я тут подумал, что желаю посмотреть на эту вашу школу. Заодно и поговорим о делах наших. Только погодите минутку…

Стена вагона отъехала, и появился длинный язык пандуса, по которому медленно выполз ярко-алый экипаж.

— Полагаю, Анна не обидится, если мы немного проверим его в действии.

Рокотал мотор.

А Глеб застыл.

Он видел нечто подобное на выставке.

Низкая посадка. Вытянутый нос. Плавные линии крыльев, на которых весьма гармонично смотрятся хищные жабры воздуховодов. Изогнутая линия бампера.

— Восемь цилиндров. Больше сотни верст в час… индивидуальная сборка. Думал еще на Зимние подарить, но не успели. А тут именины скоро. Раз уж приехал, то и прихватил вот, — Лазовицкий взмахом отослал паренька, который старательно тер сияющую поверхность мотора тряпицей. — Думаете, понравится?

— Не знаю, — честно ответил Глеб.

Это алое чудовище и Анна…

…с другой стороны, механичное чудовище, глядишь, вполне гармонично пополнит коллекцию чудовищ иных, которым нашлось место в ее доме.

— Вот и я не знаю, — Лазовицкий распахнул дверь. — Садитесь.

— Я?

Руль манил, да и искушение испробовать монстра в деле было велико.

— Я не умею. Как-то вот… не довелось. Сперва не до того было, а после самому как-то уж и неможно. Шофер-то есть, но… к чему нам тут лишние уши. Или вы тоже не сподобились?

— Сподобился, — Глеб провел ладонью по гладкому крылу, знакомясь. — Анна…

— Еще когда первый мотор купил, выучилась. Она у меня умная, даром, что не любит показывать. И водить любила. Скорость… выезжала порой за город и давай… охрана на это очень сердилась. Сперва даже жаловались, но я сказал, что это их задача к Анне подстраиваться, а не ей надобно себя переиначивать, чтоб им сподручней было.

Он устроился на соседнем сиденье.

…два места.

И мотор сыто урчит. В салоне пахнет деревом и кожей.

— После уже, конечно, оставила, остепенилась вроде, если и выезжала, то брала шофера, — Лазовицкий поерзал. — Так мы там никого не потревожим?

— Нет. Если вы не против прогулки на кладбище.

— Отчего ж? Можно и на кладбище… так и подумалось, что ваше дело ночь. И каковы шансы Анны?

— Пока не скажу…

Тронулся мотор легко, покатил по улочке. Фонари светили ярко, выхватывая то фонарные столбы, то бордюры, то каменные урны. Свет их добирался и до окон, но в остальном…

— Мы ждем Земляного-старшего. Он лучший специалист по проклятьям. Если кто и сможет сказать конкретно, то лишь он…

Лазовицкий глядел в окно с интересом. И счел нужным уточнить:

— Мне он в свое время отказал. И вы отказали. Все, кому писал, отказали. Или не ответили.

— Сейчас согласится.

— Полагаете?

— Почти уверен. Аполлон Евстахиевич очень интересуется сложными случаями. А уж беззаконные если… он обладает обостренным чувством справедливости.

…и на редкость поганым нравом.

Но Земляной уже отписался деду, и письмо отправил нарочным, присовокупив копии отпечатков.

— В каком смысле беззаконным?

Тон Лазовицкого неуловимо изменился. Появилось в нем что-то, заставившего наново взглянуть на этого человека, который, если и не перевернул судебную систему Империи, то заставил пересмотреть многие ее пункты. Особенно те, что касались правомочности применения сил.

Рассказывать было легко, главное, не отвлекаться от дороги.

Та, выбравшись из городского кольца, завернула к морю. Местные берега были пологими, длинными. Вытянулись галечные пляжи.

Запахло йодом.

И ветер ворвался в приоткрытое окно.

На ближайшей косе вытянулись огромные вагоны с песком. Их подвезли сюда еще ранней весной, да так и оставили дожидаться своего часа. Городок преображался. На юге появились остовы домишек, что вытянулись вдоль берега, давая начало новой улице. Следовало ожидать. Город был слишком близок к морю, чтобы вовсе не пользоваться этой близостью.

— Стало быть, даже так… — Лазовицкий чихнул. — Простите… вам лучше с теткой поговорить, если толку добьетесь. Полагаю, старая карга еще жива. А уж потом и до монастыря… если пустят.

— Пустят, — Глеб коснулся перстня.

— У одаренных больше прав, — прозвучало это… неприятно.

— Нет, скорее больше связей.

…и Наталья откликнется на малую просьбу, потому что, пусть и отказываются они от связей мирских, но не разрывают их вовсе, иначе не было бы ни писем, ни редких, к счастью, встреч.

— Хорошо, если так. Анна… она особенная… — Лазовицкий откинулся, насколько позволяло место. А места в салоне было немного. — Есть не так много людей, которых я могу назвать близкими.

— Вы, как мне сказали…

— Да, мы в разводе. Но это не значит, что я готов вычеркнуть Анну из своей жизни. И нет, я не люблю ее. Не той любовью, которая привязывает мужчину к женщине. Подозреваю, эту самую любовь я в принципе не способен испытывать.

За поворотом Глеб скинул скорость.

Местная дорога, выезжанная многими повозками, для повозок и годилась. А вот перенесет ли ее хромированное чудо, предназначавшееся в дар Анне, вопрос.

Лазовицкий кивнул.

— В свое время она многим пожертвовала. В том числе и ее стараниями я стал тем, кем стал. И я не собираюсь забывать об этом. И другим не позволю, если вдруг у кого возникнет желание причинить вред Анне…

…это было сказано выразительно.

И Глеб склонил голову, показывая, что предупреждение принято.

— Мне вообще на удивление везет с женщинами. Моя нынешняя жена родила троих. Два сына и дочь. Она умна. Хорошо воспитана. Интеллигентна, а вы знаете, что порой воспитания недостаточно. Она хорошего рода, к сожалению, обедневшего, но положение мы исправим. Возможно, мой сын унаследует и титул… то есть, он в любом случае его унаследует, я подал прошение Его императорскому Величеству и имею все основания полагать, что его удовлетворят.

Его голос звучал ровно.

— И к Наине я привязан, как привязан и к Анне… развод мне не был нужен. Я в любом случае нашел бы способ получить наследника. Сами понимаете, какой смысл добиваться титула, если его некому передать? Но Анна попросила свободы. Она крайне редко меня о чем-то просила.

Поворот на Валки.

И пара верст по полям. Спящие деревушки. Запах земли и дыма. Собаки, отозвавшиеся далеким лаем. Глеб надеялся лишь, что Земляному не взбрело в голову изменить место практики.

Не должен.

Да и округу он изучить не успел, чтобы взять и просто отыскать еще одну мертвую деревню.

— Ей было тяжело в том мире, в который я пробился. Да, у меня имелись деньги, но… большинство полагали меня наглым выскочкой. Анну тоже. На нас смотрели. Даже не так, следили. Малейшая ошибка… оплошность… а главное, я лишь обзаводился связями, а потому просто-напросто не мог игнорировать все эти салоны, вечера и прочее. Я жертвовал огромные суммы благотворительным комитетам, не особо рассчитывая на благодарность. Договоренности исполнялись, но Анне не становилось проще. Да… у Наины это в крови. Ей сейчас поклоняются, Анна же… она всегда оставалась слишком отличной от них.

Мотор Глеб остановил возле фургона.

Он выбрался первым, потянулся, вдохнул прохладный воздух.

— Это кладбище? — Лазовицкий крутил головой. — Что-то непохоже…

— Просто оно старое. Там, — Глеб указал вправо, — стояла деревня. Не знаю, что случилось. Вероятнее всего мор. В военное время ходило много… болезней. Но от нее почти ничего не осталось.

Деревянные дома частью просели, иные и вовсе рассыпались, покрылись молодой хищной порослью, но присутствие тьмы, след многих насильственных смертей, ощущался явно. И если так, то мор был наведенным, что тоже случалось — на той, подзабытой уже войне, происходило многое. Или же не мор? Кровь не лилась, кровь оставляет совершенно особый след.

Но…

Повешение?

Сожжение?

Земляной выяснит. Вот он, расхаживает по невидимой границе. Руки за спину сложил. Бормочет что-то и, говоря по правде, производит впечатление конченого безумца.

Вот остановился.

Повернулся всем телом и шею вытянул по-своему, по-журавлиному.

— Это где ж ты, Глебушка, такою красотой-то разжился? — поинтересовался Земляной, щелчком сбив темного слепня, пристроившегося на кончике длинного носа.

— Это не моя. Знакомьтесь. Никанор Лазовецкий. И Александр Земляной.

Руку Земляной протянул.

И пожав, сказал:

— Впервые так близко настоящего кровопийцу вижу!

Никанор лишь хмыкнул и, оглядевшись, произнес:

— До настоящего мне далеко. Настоящие в Сенате сидят. А ученики ваши где?

— Там, — Земляной махнул куда-то в заросли молодого ясенника и крапивы. — Копают. Что? Не мне же копать. Я, как ты и требовал, мудро руковожу процессом… и вообще, раз у них энергии много, то пусть тратят ее на полезные дела.

Крапива, обыкновенная, жгучая, вымахала в человеческий рост, и лопушистые листья ее так и норовили коснуться незащищенной кожи. Она и ломалась-то с оглушительным хрустом, будто кости трещали. Стебли ложились под ноги, а вот ясенник дрожал, шелестел.

Где-то неподалеку заухала сова.

Заплакал в ответ козодой, и стало… не по себе.

— Жгли, — с уверенностью произнес Земляной, расчесывая шею. — Тут… будет пепельный круг.

— Не слишком ли…

— Сегодня Богданушка твоего звереныша-таки проклял. Правда, ненадолго, проклятье вернулось…

Глеб мысленно застонал.

…все-таки розги зря запретили. С другой стороны, если аккуратно, по предварительному согласованию с графом… возвращенное проклятье в силе прибавляет.

— И теперь он у нас соплями давится, да… глядишь, до утра и не подавится. Снимать я принципиально не стал, но скажу, любви к зверенышу у Калевого не прибавилось.

Никанор держался сзади.

Он ступал осторожно, и руки, проявив немалое для человека, со спецификой некромантии незнакомого, благоразумие, спрятал в рукава пиджака.

— Он не звереныш…

— Может, и так… у мальчишки сила. Проклятье-то у Калевого славным получилось, но он его снял, не чихнул даже. Еще лет двадцать и отменным специалистом будет. Если матюкаться прекратит. А то, сам понимаешь, клиент — тварь нежная, не любит, когда его матюками.

Полоса крапивы закончилась как-то и вдруг, сменившись невзрачной сизоватой травой, которая щедро росла на местах смерти, особенно мучительной. Пыльные стебельки поднимались, расправляли белесые листочки.

— Ведьмины круги? — поинтересовался Никанор, отчего-то шепотом.

— В народе их так называют. А на деле — круги силы. Видите, там эпицентр, там остаточные эманации настолько сильны, что расти может лишь краснопыльник.

В темноте трава почти не отличалась по цвету от земли.

Впрочем, осталось ее не так много, потому что в земле зияли ямины, а в них вяло ковырялись мальчишки. Калевой, устроившись на краю, обиженно шмыгал носом, а вот Арвис крутился, словно гончий пес. Он только и повторял:

— Блядь, блядь, блядь…

…и мысленно Глеб с ним согласился: полная.

Здесь не просто пахло смертью. Аромат ее был плотным, насыщенным, пронизанным нотами ненависти и отчаяния.

— От эпицентра сила расходится, подобно кругам на воде, а растения лишь следуют их очертаниям. Но про растения вам лучше у жены спросить.

— Бывшей, — уточнил Лазовицкий зачем-то.

— Ага, — Земляной остановился у раскопа и, сунув пальцы в землю, закрыл глаза. — Сейчас поднимем…

Он потянулся к костям, которые, к счастью, глубоко не закапывали, то ли не посчитали нужным, то ли побоялись, ибо изначальная массовая смерть часто оборачивалась проклятьем.

— Как правило, подобные круги возникают на месте массовых казней, — счел нужным пояснить Глеб. — В одном человеке не так много энергии…

— Если, конечно, его не убивали долго и мучительно, — уточнил Земляной, не открывая глаз. — К примеру, ритуальные пытки весьма себе способствуют подъему уровня энергии в отдельно взятой особи разумного существа. Собственно, в этом и причина их использования, а не потому, что некроманты садисты…

Никанор прижал к носу платок.

А ведь не пахло.

То есть, запах был, но обычный, лесной: разрытая земля, хвоя и дерево, ночные цветы и легкие ноты гнили. Стало быть… конечно, и Лазовецкий одарен, но дар его слаб и неразвит. С другой стороны, его хватает, чтобы предупредить: старое кладбище опасно.

— А некоторые места имеют обыкновение накапливать силу. В частности, это касается древних капищ. Пролитой там крови хватит, чтобы сила держалась столетиями. И влекла другую кровь. Отсюда и сказки о дурных местах. Не совсем, чтобы сказки… ну идите же, дорогие мои…