Глава 23 Семейные обстоятельства

В приёмном покое вдруг стало очень тихо. Где-то в коридоре затихал удаляющийся грохот каталки, крики Рея про то, что он вернётся, и причитания Костика. Но вскоре стихло и это. Остались только мы, белые стены, кушетка и запах хлорки.

— Устал?

— Немного, — он помолчал. — Перелёт, бюрократия, Рей… Я бы сказал, что это была самая долгая неделя в моей жизни, но боюсь, ты скажешь, что я драматизирую.

— Я скажу, что ты терпеливый.

— Два месяца, — сказал он. — Я искал параграф, писал запросы, убеждал Совет. Я был спокоен. А сейчас…

Он не договорил. Вместо слов прижался лбом к моему лбу и замер. Его дыхание смешалось с моим, тёплое, чуть сбитое. Мы стояли так несколько секунд. Алекс накрыл мои ладони своими, чуть сжал и тихо попросил:

— Расстегни… как в тот вечер.

— Ты понимаешь, что у нас тут приёмный покой? — прошептала я.

— Понимаю, но я ждал… тебя. И я учёный, а не святой.

Я потянулась к верхней пуговице. Пальцы чуть дрожали, то ли от волнения, то ли оттого, что два месяца прошли без практики, но в петлю с первого раза попасть не удалось.

— Не спеши, — прошептал он.

— Я и не спешу.

Его рука накрыла мою, помогая, и пуговица выскользнула. Затем вторая. Третья. Ткань разошлась в стороны, открывая то, что я знала наизусть, но всё равно разглядывала, будто в первый раз: белые полосы, расходящиеся от ключиц к рёбрам.

Я медленно провела по ним пальцем. Его руки поднялись, расстегнули верхнюю пуговицу моего халата, медленно, пуговицу за пуговицей. Ткань соскользнула на пол. Под ней была простая белая блузка. Алекс провёл пальцами по воротнику, едва касаясь, расстегнул блузку.

— Я скучала, — сказала я тихо. — По тебе. По ним. По всему.

— Я тоже. Каждый день.

На пару секунд между нами повисла тишина. Я провела ладонями по его груди вверх, к плечам, заново вспоминая каждый шрам, каждую линию. Его пальцы в это время скользили по моей спине, спуская бретельки, гладили ключицы, путались в волосах на затылке. Коснулась губами того места, где начиналась самая длинная белая полоса. Он выдохнул, притянул меня ближе и принялся целовать, висок, скулу, уголок губ, едва касаясь, дразня. Ладони скользнули вниз по спине, огладили талию, прижали крепче.

Я потянула его за собой в угол приёмного покоя, где стояла ширма. Здесь пахло лекарствами и чистым бельём, на стопке простыней лежал забытый кем-то бланк. Смахнула его на пол и повернулась к Алексу.

— Теперь у нас есть конспирация.

— Ширма? — он приподнял бровь.

— Это больница, Алекс, учись импровизировать.

— Это я умею, — он чуть улыбнулся. — Семейная черта.

И поцеловал меня, жадно, глубоко, с той самой отчаянной нежностью, от которой у меня всегда подкашивались колени. Пальцы зарылись в волосы на затылке, притянули ближе. Его язык скользнул в мой рот, и мир за ширмой перестал существовать. Остались только его губы, дыхание, руки.

Алекс подхватил меня под бёдра, оторвал от пола и в два шага впечатал спиной в кушетку. Пружины жалобно скрипнули. Ладонь скользнула под юбку, задирая ткань к бёдрам, пальцы нащупали край трусиков и отодвинули в сторону. Ремень звякнул, брюки опустились.

Он вошёл резко, одним глубоким толчком. Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. На секунду мы оба замерли. Я привыкая к нему, к тому, как он заполняет меня изнутри, растягивает, пульсирует где-то глубоко. Он давал мне эту секунду, хотя каждая мышца в его теле была напряжена до предела, а пальцы на моём бедре дрожали.

— Я думала, учёные любят подготовку, — выдохнула я.

— Я люблю тебя, — ответил он, и его голос дрогнул. — Остальное детали.

И начал двигаться. Глубоко, размеренно, с каждым толчком заполняя меня до предела. Кушетка жалобно поскрипывала в такт толчкам, за ширмой пахло лекарствами, где-то в коридоре что-то упало и покатилось.

Я чувствовала, как его пальцы впиваются в бедро, сильно, до лёгкой боли. Сегодня вечером там явно появятся синяки, которые я буду разглядывать перед зеркалом и улыбаться. Вторая ладонь скользнула по шее, пальцы запутались в волосах. В зелёном глазу плескалось желание, белый был безучастен, но сейчас я видела только его. Моего Алекса.

— Я скучал, — выдохнул он, на мгновение замирая во мне, и я почувствовала, как он пульсирует внутри. — Каждый день. Каждую ночь.

— Я тоже, — прошептала я, подаваясь бёдрами навстречу. — Тоже…

Он ускорился. Каждый толчок отдавался горячей волной, стягивая низ живота в тугой узел. Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами шрамы, впивалась в них ногтями. Его дыхание стало рваным, хриплым. Моё таким же.

Его губы скользнули по моей шее вниз, влажная дорожка, лёгкий прикус у ключицы, ещё один поцелуй ниже. Он спускался, не отрываясь от моей кожи, пока не добрался до груди. Поймал губами сосок, что подрагивал в такт толчкам, и втянул в рот, с влажным, жадным звуком. Перед глазами заплясали искры, я застонала, выгибаясь навстречу. Его ладонь тут же накрыла мой рот, большой палец скользнул внутрь, прижимая язык. Я обхватила его губами, втянула глубже, провела языком по подушечке. Он рвано выдохнул сквозь зубы, и в ответ прикусил сосок. Остро, до мурашек по всему телу. Я всхлипнула и сжала его палец губами сильнее, втягивая до основания.

В коридоре хлопнула дверь, и чей-то голос проорал совсем близко:

— Екатерина Сергеевна! Вы где? Там баба Нюра вас требует!

Я замерла. Палец выскользнул из моего рта, рука Алекса метнулась к моему бедру, он прижал меня к кушетке ещё плотнее, вжимаясь до предела. Дверь приоткрылась на пару сантиметров, и в щель потянуло прохладным сквозняком из коридора. Я представила, в каком положении меня сейчас могут обнаружить, и мысленно застонала. Юбка задрана, ноги свисают с кушетки, Алекс застыл во мне. Комичнее ситуации было не придумать.

Кто-то заглянул в щель. Мы не дышали. Прошла секунда. Другая.

— Не видать никого, — пробормотал голос за дверью, и дверь снова закрылась. Шаги удалились.

Мы выдохнули и рассмеялись, тихо, нервно, уткнувшись друг в друга. Его смех перетек в поцелуй в висок, скулу, в уголок губ. Он двинулся во мне медленно, протяжно, давая прочувствовать каждый сантиметр. Я подалась навстречу, и он тут же поймал мой ритм, задвигался чаще, глубже. Мои стоны становились громче, Алекс зажал мне рот ладонью, на этот раз без игр, просто чтобы заглушить звук.

Волна нарастала медленно, а потом обрушилась разом: горячая, ослепительная, до дрожи в коленях, до искр из глаз. Я застонала, но тут же впилась зубами в его плечо, заглушая крик. Алекс продолжал вбиваться в меня, пока я сжималась вокруг него, а после с глухим стоном кончил следом, уткнувшись лицом в мою шею.

Воздух за ширмой стал густым и тёплым. Пахло санобработкой, сексом и кофе, кажется, из ординаторской тянуло.

— Ты как? — спросил Алекс, не поднимая головы.

— Жива. Оргазмы в мой рабочий график не вписывались, но я адаптируюсь.

Он тихо рассмеялся, и его смех тёплой волной пробежал по моей коже. Я почувствовала, как он выходит из меня, медленно, почти неохотно, и тут же завозился, помогая мне слезть с кушетки. Пальцы всё ещё дрожали, колени подгибались, но я хотя бы могла стоять. Почти.

Блузка. Где блузка? Я покосилась на пол: белый халат комком лежал у ширмы, блузка сиротливо висела на краю кушетки, одна пуговица сияла отсутствием, кажется, отлетела куда-то под стопку простыней.

— У тебя порвана блузка, — заметил Алекс, застёгивая ремень.

— Правда? А я думала, это новый фасон. Называется после двух месяцев разлуки.

— Тебе идёт.

Я хмыкнула и принялась запихивать блузку в юбку, мысленно подсчитывая потери. Одна пуговица. Одна бретелька, кажется, тоже пострадала. Заколка для волос бесследно исчезла. И где-то за ширмой валялся бланк с анализами, который я смахнула на пол.

Алекс протянул мне халат. Я вдела руки в рукава, и его пальцы на секунду задержались на моих плечах.

— Готова?

— К чему?

— К возвращению моего брата. Судя по времени, рентген уже сделали.

И будто по заказу, где-то в коридоре раздался отдалённый грохот. Следом крик, ещё один грохот и возмущённое: ЭТО НЕ Я! ЭТО КАТАЛКА САМА!

Я поправила воротник халата и вышла из-за ширмы. Алекс за моей спиной одёрнул рубашку и пригладил волосы. Вид у него был такой, будто он только что вышел с заседания Совета Кланов, а не из-за больничной ширмы. Учёный. Умеет же.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Рей на костылях, с загипсованной ногой, которую он выставил вперёд, как боевой трофей. Гипс был девственно-белый, если не считать корявой надписи чёрным маркером поперёк щиколотки: «ПРОСТИТЕ».

Я прищурилась.

— Это что?

— Это Костик! — радостно доложил Рей. — Я сказал: Пиши «Собственность Кати», а он затрясся, сказал, что это нарушение этики, и написал «ПРОСТИТЕ». Кстати, где Костик? Я хочу его поблагодарить. Гипс отличный, лёгкий, дышит. Я в нём даже летать смогу!

— Ты в нём даже ходить не можешь, — заметил Алекс. — Ты на костылях.

— Это временно!

Я подошла, наклонилась и осмотрела гипс профессиональным взглядом. Ровный. Чистый. Костик, при всех его талантах к путанице пробирок, гипс накладывать умел. И надпись «ПРОСТИТЕ» поперёк щиколотки была, пожалуй, лучшим, что он мог написать.

— Так, — я выпрямилась и посмотрела на обоих. — Вы оба здесь. Ждите. Я пошла брать отгул.

— Отгул? — переспросил Рей.

— Отгул. Семейные обстоятельства.

И вышла в коридор, оставив их вдвоём. За спиной тут же раздалось: Алекс, она сказала СЕМЕЙНЫЕ? Ты слышал? СЕ-МЕЙ-НЫ-Е!

Завотделением нашёлся в ординаторской, пил чай и перелистывал истории болезней. Он поднял на меня глаза поверх очков и сразу всё понял. Не знаю, что он прочитал на моём лице, может, румянец, может, отсутствующую пуговицу на блузке, может, всё вместе.

— Семейные обстоятельства, — сказала я.

— Те самые… инопланетные женихи? — он хмыкнул. — Которые два месяца держали тебя у телефона?

— Они самые.

— Один рыжий, второй с книжкой?

Я открыла рот, но не нашлась что ответить.

— Костик уже доложил, — пояснил зав. — Сказал, рыжий орёт, брюнет цитирует медицинские справочники, а Екатерина Сергеевна обнимает обоих. Иди уже. Завтра чтоб была на смене.

Я вылетела из ординаторской, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Вот же Костик. Трепло.

На обратном пути, в коридоре, меня перехватила Наташка. Она вывернула из-за угла с планшетом в руках, замерла как вкопанная и уставилась на меня, потом на дверь приёмного покоя, откуда доносился голос Рея: А Я ГОВОРЮ, КАТАЛКА САМА!

— Так, стоп, — Наташка перевела взгляд с меня на дверь, с двери на меня. — Это ОНИ⁈ Те самые⁈ Один уже в гипсе⁈

— Наташка, я всё расскажу. Завтра. На пересменке.

— Катька! — она прижала планшет к груди. — Ты хоть скажи, какой из них который?

— Рыжий это Рей, — я кивнула на дверь. — Брюнет Алекс. Всё, я побежала.

— Рей и Алекс, — медленно повторила она. — А вместе они… Катька, ты вообще…

Но я уже шла к выходу. Завтра. Всё завтра.

У входа в приёмный покой меня уже ждали. Алекс стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в окно на дождь. Рей балансировал на костылях, пытаясь дотянуться до автомата с шоколадками.

— Такси у входа, — сказал Алекс, оборачиваясь на звук моих шагов. — Я вызвал, пока ты отпрашивалась.

— Надеюсь, в такси есть место для гипса, — проворчал Рей. — Или меня посадят в багажник?

— Посадят на заднее сиденье, как почётного пассажира с переломом.

— Почётного звучит хорошо. Поехали.

Таксист попался молчаливый. Он глянул в зеркало заднего вида, хмыкнул, то ли над гипсом, то ли над нашими лицами и включил радио. Оттуда полилось что-то про любовь и розовые облака. Рей немедленно заявил, что земные такси слишком маленькие, что он тут как в грузовом отсеке, и вообще пусть он в следующий раз сам поведёт.

— У тебя нет земных прав, — заметил Алекс.

— Я пилот! Я могу вести всё, что движется!

Я слушала их перепалку, смотрела на серые улицы за окном и улыбалась. Сегодня утром я ехала по этому же маршруту на автобусе. Одна. Смотрела в телефон и ждала сообщения, которого не было. А теперь сзади орёт рыжий нахал в гипсе, а рядом сидит учёный, который только что за ширмой доказал: он не святой. Моя жизнь определённо стала налаживаться.

Такси высадило нас у моего дома, в лужах отражались окна, мои, соседские и жёлтый свет уличного фонаря. Мы стояли втроём на мокром асфальте: я с сумкой через плечо, Алекс с непроницаемым лицом и Рей на костылях, который немедленно задрал голову и принялся считать этажи.

— Пятый? Док, у тебя лифт есть?

— Есть. Но он не работает.

— Третий месяц, — уточнила я. — Добро пожаловать в земные реалии.

Рей перевёл взгляд на лестницу, потом на свой гипс, потом на Алекса.

— Брат. Ты же меня донесёшь?

— Я донесу твой костыль, — сказал Алекс. — Остальное сам.

— Это дискриминация по признаку перелома!

— Это мотивация не прыгать через бордюры.

Я засмеялась и первой шагнула к подъезду. За спиной Рей ковылял по ступенькам, громко возмущаясь, что в его мире лифты работают всегда, а Алекс нёс оба костыля и один раз всё-таки подставил плечо, когда Рей чуть не загремел обратно. Я не оборачивалась. Я слушала их голоса и думала: вот так теперь будет всегда. Шумно. Хаотично. И моё. И это не лечится.

Квартира встретила нас тишиной и запахом кофе Турка стояла на плите, покрытая тонкой коркой убежавшей пенки. Я глянула на часы, прошло меньше двенадцати часов с тех пор, как я стояла на этой же кухне и смотрела в тёмный экран телефона. Всего двенадцать часов. А ощущение, будто жизнь перезагрузилась.

Рей доковылял до дивана и рухнул на него, вытянув загипсованную ногу.

— Всё. Я дома. Док, у тебя одеяло есть? Я хочу завернуться и лежать.

— Есть. Но сначала ужин.

Я открыла холодильник. Два стейка, которые купила неделю назад на случай если захочется чего-то вкусного. Случай настал, только теперь нас трое.

— Два стейка на троих? — Рей заглянул в холодильник через моё плечо. — Катя, это не ужин, это закуска!

— Значит, поделим, — Алекс уже закатывал рукава. — У тебя есть картошка?

— Есть.

— Тогда будет ужин.

Рей вызвался помогать, но был торжественно усажен на диван после того, как чуть не уронил сковороду костылём. Он не обиделся, вместо этого принялся руководить процессом, комментируя каждый наш шаг.

— Соли больше! Перца тоже! Катя, ты режешь слишком тонко! Алекс, ты переворачиваешь слишком рано!

— Ты можешь помолчать? — спросил Алекс, не оборачиваясь.

— Нет. Молчание это не моя опция.

Через полчаса мы сидели за моим крошечным столом. Перед каждым дымилась тарелка с мясом и запечёнными овощами. Рей немедленно попытался стащить кусок с тарелки Алекса. Алекс перехватил его вилку своей.

— У тебя свой есть.

— Мой уже кончился!

— Ты его ещё не начинал.

— Это неважно!

Я отрезала кусочек мяса, отправила в рот и чуть не застонала от удовольствия. Горячее, сочное, с хрустящей корочкой. Я смотрела на них, жевала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Господи, подумала я, вот она, семейная жизнь: двое взрослых мужиков дерутся вилками над моим столом, а я сижу и улыбаюсь, как дура.

— Знаете, — сказала я, откладывая вилку. — Кажется, моя кухня официально стала вашей.

— Нашей, — поправил Алекс.

— Нашей, — эхом повторил Рей.

Позже, когда Алекс вымыл посуду, я разложила диван, а Рей торжественно объявил подушку своей собственностью. Мы улеглись втроём. Места катастрофически не хватало.

— Так, — сказал Рей, безуспешно пытаясь уместить гипс. — Завтра едем покупать кровать. Большую. Огромную. Чтобы я мог лежать звездой.

— Поедем, — согласился Алекс. — Но не за кроватью.

Я приподнялась на локте и посмотрела на него.

— А за чем?

— Ты правда думаешь, что мы будем жить втроём в однушке?

Рей замер. Я замерла. Алекс спокойно продолжил:

— Я присмотрел пару вариантов, рядом с больницей. Три комнаты, большая кухня и балкон, на который Рей не будет выходить без страховки.

— Эй! — возмутился Рей.

— И вид на парк, — добавил Алекс. — Если хочешь, можем завтра съездить посмотреть.

Я упала обратно на подушку и уставилась в потолок. Он это спланировал. Конечно, он это спланировал. Он два месяца искал параграф в архивах, что ему стоило заодно присмотреть нам дом?

— Ты невозможен, — сказала я.

— Я знаю.

— Я завтра на смену.

— Значит, послезавтра.

Рей, который до этого молча переваривал новость, вдруг ожил:

— Послезавтра! Отлично! Я как раз научусь ходить на костылях к послезавтрашнему дню! И мы поедем смотреть наш дом! Док, ты слышала? НАШ ДОМ!

— Я слышала. Весь подъезд слышал.

— И пусть! Пусть все слышат! У нас будет дом! С балконом! На который я всё равно выйду без страховки!

— Только попробуй, — хором сказали мы с Алексом.

Рей заржал, и я почувствовала, как его смех волной прошёл по кровати. Алекс тихо улыбался где-то у моего плеча. За окном перестал идти дождь. Я закрыла глаза. День, который начался с пустоты и серого неба, заканчивался тёплой кроватью, двумя инопланетянами и обещанием дома. И это был лучший день в моей жизни.