Глава 55

Клим Открываю дверь палаты без стука и замираю на пороге. Воздух густой, сладкий, пахнет йодом, больницей и… ею. Янкой. Мурад лежит бледный, перебинтованный, но глаза его горят темным, знакомым мне огнем. А она… моя принцесса. Сидит на кровати, склонившись над ним, ее пальцы в его волосах, а губы в сантиметре от его губ. Джинсы валяются рядом с кроватью, моя принцесса в одних трусиках. Янка вся напряжена, как струна, дрожит мелкой дрожью. Она на взводе. Готова взорваться. И Мурад… черт возьми, едва живой, а смотрит на нее так, будто хочет проглотить целиком. В его глазах голод. Животный, неутолимый. Тот самый, что бывает только от нее. Тихо прикрываю дверь. Опираюсь о косяк и просто смотрю. Любуюсь. Как она выгибается, подставляясь под поцелуи. Как ее пальцы сжимают простыню. Как моя принцесса тихо стонет, когда Горцев, превозмогая боль, проводит по ее щеке сломанной рукой. Ее агония ожидания это самая прекрасная пытка. Ловлю себя на мысли, что мне нравится на них смотреть. На ее удовольствие. На ее власть над нами и нашу над ней. Они замечают меня не сразу. Первым меня видит Мурад. Его взгляд скользит по мне поверх плеча Янки. В почти черных глазах ни капли удивления, лишь понимание и молчаливое приглашение. Потом оборачивается моя принцесса. Глаза распахнуты, губы влажные, припухшие от его поцелуев. Щеки горят румянцем. – Клим… – выдыхает она, и в этом одном слове и стыд, и надежда, и мольба. Она вся горит. Ей нужна разрядка. Сейчас. Иначе Янка просто сломается. Подхожу к кровати. Кладу руку ей на затылок, заставляя встретиться взглядом со мной. – Вижу, наш больной уже почти в строю, – говорю тихо, проводя большим пальцем по влажной нижней губе девушки. Она закусывает ее, и по телу пробегает новая дрожь. – Он… он очень слаб, – бормочет Яна, но ее бедра непроизвольно двигаются, ища удовольствия от трения. – А ты очень возбуждена, принцесса, – констатирую факт, мой голос звучит хрипло. – Это непорядок. Мурад не может тебя ублажить. А я могу. Опускаюсь на колени перед кроватью. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными стыда и желания. Мурад хрипит что-то одобрительное, его рука сжимает ее пальцы. – Клим, нет… не здесь же… – пытается запротестовать, но ее ноги сами распахиваются, когда я руками обхватываю стройные бедра и притягиваю к себе. – Тихо, – приказываю. – Смотри мне в глаза, пока я буду тебя вылизывать. Сдвигаю тонкую ткань трусиков. Под ней гладкая, горячая плоть и влажный, терпкий запах ее возбуждения. Янка вскрикивает, когда мой язык находит напряженный, налившийся бугорок. Принцесса вся сжимается, а потом со стоном расслабляется, отдаваясь. Пальцами зарывается в мои волосы, притягивая ближе. Я работаю языком, медленно, методично, заставляя ее сходить с ума. Слышу прерывистое дыхание, чувствую, как дрожат ее бедра. Вижу порочный туман в глазах своей принцессы. Мурад наблюдает за нами. Его глаза темнеют от возбуждения, даже сквозь боль и слабость. Он шепчет ей что-то на ухо. Хриплое, грязное. От этого Янка закатывает глаза и издает новый, сдавленный стон. Вся Янка – одно большое, пульсирующее желание. Я ввожу в нее два пальца, чувствуя, как плоть сжимается вокруг них, и продолжаю ласкать ее языком. Девочка уже не может молчать. Ее стоны становятся громче, отчаяннее. Она трется о мое лицо, теряя контроль. – Клим… я сейчас… пожалуйста… – хнычет, и ее тело внезапно сковывает судорога наслаждения. Она кричит, глухо, сдавленно, и ее соки текут по моему подбородку. Я не останавливаюсь, пока ее конвульсии не стихают, и моя принцесса не обмякает на кровати, тяжело дыша. Поднимаюсь, вытираю рот тыльной стороной ладони. Она смотрит на меня затуманенным, благодарным взглядом. Потом замечает мой крепкий стояк в джинсах. – Теперь ты… – шепчет, пытаясь соскользнуть с кровати ко мне. – Дай я… Я мягко, но твердо отстраняю ее руку. – Нет, – говорю тише. – Не сейчас. Мне… нужно кое-что рассказать. Вы оба должны это услышать. Сажусь на стул рядом с кроватью. В кармане куртки жжет письмо. И тот самый плюшевый мишка. Достаю и то, и другое. Кладу игрушку на столик. Она вся в грязи, в пыли, один глаз отсутствует. Яна смотрит на нее, потом на меня, не понимая. – Это что? – Осколок, – говорю я, и голос мой звучит неестественно. – От другой жизни. Моей. Глубоко вдыхаю. Рассказываю. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом все быстрее, будто выпуская наружу гной из старой, гнилой раны. Про то, как отец забрал меня у матери и Женьки. Как издевался, ломал, пытался сделать таким же, как он. Как я терпел. Думал, это сделает меня сильным. А потом… про тот день рождения. Когда он привез меня к нашему дому. А на его месте было пепелище. Он смеялся. Говорил, что так будет лучше. Что надежда мешает жить. И про месть. Холодную, расчетливую. Как я его травил, мучил, а потом прикончил в том самом подвале. И не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только ледяную пустоту. И уверенность, что я чудовище. Его копия. Замолкаю. В палате тихо. Слышно только мерное пиканье аппаратуры да мое собственное тяжелое дыхание. Я не смотрю на них. Боюсь увидеть в их глазах ужас. Отвращение. – И этот мишка… – наконец тихо говорит Яна. – Твоего брата? Киваю. – Он все эти годы ждал. В пепле. Как и я. Внезапно принцесса спрыгивает с постели Мурада и бросается ко мне. Обвивает шею руками, прижимается всем телом, целует мое лицо, щеки, глаза, бормоча что-то бессвязное, полное любви. – Мой бедный, мой сильный, мой дикий… – шепчет она. – Прости… прости, что тебе пришлось через это пройти… Я так тебя люблю… Я тут. Я твоя. Теперь понимаю, откуда те шрамы и почему ты молчал. Все понимаю, милый… Ее слова обжигают. Не больно. По-другому. Они проникают куда-то глубоко, в ту самую пустоту, и начинают заполнять ее чем-то теплым, светлым, незнакомым. Поднимаю взгляд на Мурада. Он смотрит на меня. Не с жалостью. С пониманием. С тем же знакомым до боли отражением собственной тьмы. Он молча кивает. Всего один раз. Но в этом кивке – все. Признание. Принятие. Братство. И я понимаю. Понимаю, что все это, убийства, криминал, грязь, насилие, все это пыль. Старая, ненужная шкура, которую я, наконец-то, сбросил. Она больше не имеет надо мной власти. Мне не нужно больше ничего. Ни денег, ни власти, ни мести. Только она. Моя девочка. Наша девочка. И он. Мой друг. Мой брат. Наше хрупкое, безумное, единственно возможное счастье. Обнимаю Яну, прижимаю к груди, чувствуя, как ее сердце бьется в унисон с моим. Целую блондинистую макушку. И впервые за долгие годы внутри не лед, а тепло. И тут звонит телефон. Резкий, несвоевременный звук. Беру трубку. – Босс, – голос собран, деловит. – Нашли того риэлтора. Вернее, то, что от него осталось…